-- "До завтра!..." сказала она, оставляя, въ утѣшеніе офицеру прелестнѣйшую изъ своихъ улыбокъ.
При видѣ этой улыбки, бросившей какъ будто новый свѣтъ на лице Джиневры, незнакомецъ забылъ все на минуту; Индѣйская Пери не могла быть прекраснѣе.
"Завтра" -- отвѣчалъ онъ однако печально -- "завтра, Лабедуайеръ.
Джиневра обернулась, приложила палецъ къ губамъ я посмотрѣла на него, какъ будто желая сказать:
-- "Успокойтесь, будьте благоразумны!"
Тогда молодой человѣкъ воскликнулъ: "Dio! che nou vorrei vivere dopo aver la vedutai (о Боже! кто не захочетъ жить, увидавъ ее)!..
Особенное нарѣчіе, коимъ онъ произнесъ эту фразу, заставило вздрогнутъ Джиневру.
-- "Вы Корсиканецъ?" -- вскричала она, возвращаясь къ нему съ сердцемъ, трепещущимъ отъ удовольствіе. "Я родился въ Корсикѣ" -- отвѣчалъ онъ: но еще въ дѣтствѣ привезенъ былъ въ Геную; и какъ скоро достигъ возраста, въ которомъ вступаютъ въ службу, сдѣлался солдатомъ."
Красота незнакомца не была уже ни чѣмъ для Джиневры.. Сверхъестественная прелесть, которую ему придавалъ ентузіазмъ къ Бонапарту, его рана, его несчастія, даже самая его опасность -- все теперь исчезло, или лучше, растопилось въ одно новое, сладкое чувство.
Этотъ изгнанникъ говорилъ роднымъ языковъ; Джиневры; это былъ дитя Корсики.-- Молодая дѣвушка осталась нѣсколько минутъ неподвижною, какъ будто окованная, волшебною силою. Въ самомъ дѣлѣ, предъ глазами ея находилась живая картина, коей соединеніе всѣхъ человѣческихъ чувствованій и трогательныхъ обстоятельствъ сообщало самые очаровательные цвѣты.