-- "Джиневра," сказалъ онъ, "эта наслѣдственная ненависть будетъ ли существовать между нами?."
Она печально улыбнулась и опустила голову.
Но скоро опять поднявъ ее, сказала съ нѣкоторою нѣжностью:
"О! Луиджи! Надобно, чтобъ чувства наши были очень непорочны, очень искренни, чтобъ я имѣла твердость идти тѣнь путемъ, который я избрала!.. Но здѣсь идетъ дѣло о счастіи всей нашей жизни, не правда ли?"
Луиджи отвѣчалъ одной улыбкой И пожалъ руку Джиневры. Она поняла, что только истинная любовь можетъ въ такія минуты презирать обыкновенныя увѣренія. (Спокойное и нѣмое выраженіе чувствованіи Людовика выражало нѣкоторымъ образомъ всю ихъ силу и полноту. Участь двухъ любовниковъ была рѣшена.
Джиневра видѣла впереди еще много горестей; но мысль оставить своего любовника, мысль, которая, можешь быть, коснулась души ея, совершенно, изчезла. Она навсегда принадлежала ему.
Съ быстротою увлекла она его за собою, и тогда только оставила, когда онъ вошелъ въ домъ, гдѣ Г. Сервень нанялъ для него небольшую квартиру.
Когда Джиневра возвратилась къ отцу съ видомъ спокойствія, означающаго непоколебимое намѣреніе -- никакая перемѣна въ обращеніи не обличала волненія души ея. Она бросила на отца и мать, которыя уже садились за столъ, взглядъ, исполненный кротости. Она замѣтила, что престарѣлая мать ея плакала? и краснота померкшихъ глазъ Баронессы на минуту потрясла ея душу: но она скрыла свое смущеніе; Піомбо, безмолвный и мрачный, казалось, былъ жертвою горести, слишкомъ сильной, слишкомъ жестокой, чтобъ измѣнить ей словами. Люди подали обѣдъ, но никто не прикоснулся къ нему. Отвращеніе отъ пищи есть одинъ изъ признаковъ сильнаго волненія души. Всѣ трое встали; не сказавъ другъ другу ни одного слова.
Джиневра сѣла между отцомъ и матерью въ огромной, мрачной ихъ гостиной. Піомбо хотѣлъ говорить, но не нашелъ словъ; началъ ходить по комнатѣ, но силы ему измѣнили; онъ снова сѣлъ въ свои кресла и позвонилъ.
-- "Иванъ," сказалъ онъ наконецъ слугѣ, "разложи огонь, я озябъ."..