"Отецъ и мать протестуютъ, "отвѣчалъ холодно секретарь.
-- "Съ обѣихъ сторонъ" -- возразилъ Меръ.
"Женихъ сирота." -- "Гдѣ жь Свидѣтелѣ... друзья?..."
"Здѣсь!" отвѣчалъ секретарь, показывая на двухъ свидѣтелей, которые стояли безмолвно и неподвижно съ сложенными на кроетъ руками и походили болѣе на. двѣ статуи.
-- "Но если родителя протестуютъ," сказалъ Меръ.
"Надлежащія требованія были сдѣланы по закону" -- возразилъ секретарь и, вставъ съ своего мѣста, подалъ Меру бумаги, приложенныя при свадебномъ актѣ.
Въ этомъ судебномъ разговорѣ было что-то горько унизительное. Въ немъ содержалась въ немногихъ словахъ исторія цѣлой эпохи.
Ненависть фамилій Порта и Піомбо, пагубныя страсти ихъ -- были разсматриваемы и вписаны въ книгу гражданскихъ дѣлъ, Подобно какъ на гробовомъ камнѣ въ нѣсколькихъ словахъ заключаются лѣтописи цѣлаго народа, иногда въ одномъ только словѣ: "Роберспьеръ... Наполеонъ!"
Джиневра дрожала, подобно голубкѣ, которая, перелетая моря, кромѣ ковчега, нигдѣ не находила себѣ убѣжища; она могла укрывать взоръ свой только въ глазахъ Луиджи. Все вокругъ ея было холодно и мрачно. Меръ имѣлъ видъ строгій и недовольный, секретарь смотрѣлъ на супруговъ съ недоброжелательнымъ любопытствомъ.
Ничто не походило такъ мало на брачное торжество. Эта сцена была то же, что всѣ предметы въ жизни человѣческой, когда они лишены своихъ принадлежностей -- ничто.. истина простая сама по себѣ, но неизмѣримая для мысли.