И дѣйствительно, два качества Г. Лонгвиля, весьма противныя всеобщему любопытству и въ особенности любопытству Эмиліи, были скрытность и необыкновенная скромность. Онъ никогда не говорилъ ни о себѣ, ни о своихъ занятіяхъ, ни о своемъ семействѣ. Хитрыя сѣти, раскидываемыя Эмиліею въ разговорахъ, чтобы заставить молодаго человѣка войти въ подробности о самомъ себѣ, не имѣли успѣха. Самолюбіе подстрекало ея любопытство. Говорила ли она о живописи? Г. Лонгвиль отвѣчалъ, какъ знатокъ. Занималась ли музыкою? Онъ безъ всякихъ вычуръ показывалъ въ себѣ отличнаго музыканта. Однажды вечеромъ онъ восхитилъ все общество, присоединивъ очаровательный голосъ свой къ голосу Эмиліи въ одномъ изъ лучшихъ дуэтовъ Чимарозы. Но когда старались узнать, не артистъ ли онъ, то онъ такъ искусно обратилъ этотъ вопросъ въ шутку, что женщины, даже самыя опытныя въ искусствѣ отгадывать чувства, не могли рѣшишь, что онъ такое. Съ какимъ мужествомъ старый морякъ ни кидался на абордажъ, Лонгвиль такъ ловко избѣгалъ его нападеній, что умѣлъ сохранить всю прелесть таинственности. Ему тѣмъ легче было остаться прекраснымъ незнакомцемъ для Бонневальскаго павильона, что любопытство не переходило тамъ за Границы вѣжливости.
Тогда Эмилія, которую эта скрытность мучила несказанно, подумала, что такого рода подробности можно скорѣй выманить отъ сестры, нежели отъ брата. Съ помощію дяди, который также хорошо умѣлъ управлять подобными дѣлами, какъ кораблемъ, она старалась вывесть на сцену до того времени нѣмое лице Клары Лонгвиль. Скоро всѣ общество Бонневальскаго павильона изъявило желаніе познакомиться съ такой любезной дѣвушкой и доставить ей нѣкоторое развлеченіе. Простой домашній балъ былъ предложенъ и принятъ. Дамы не отчаивались въ возможности заставить проговориться молодую шестнадцатилѣтнюю дѣвушку.
Не смотря на тучи, сгущаемыя этою таинственностью и вызываемыя любопытствомъ, яркій свѣтъ озарялъ жизнь Эмиліи. Съ какимъ-то упоеніемъ наслаждалась она существованіемъ съ тѣхъ поръ, какъ перестала ограничивать его одной собою. Она начинала постигать общественныя отношенія. Отъ того ли, что мы въ счастіи всегда бываемъ добрѣе, или отъ того, что чувства, занимавшія ее, не оставляли ей досуга мучишь другихъ: она сдѣлалась не такъ насмѣшлива, не такъ своенравна, не такъ взыскательна; перемѣна ея характера восхищала удивленное семейство. Впрочемъ, можетъ быть, любовь ея со временемъ должнабъ была превратиться въ двойственный эгоизмъ.
Дожидаться пріѣзда скромнаго и таинственнаго своего обожателя было для ней райскимъ наслажденіемъ. Хотя между ими не было промолвлено ни одного слова о любви; но она знала, что любима, и искусно умѣла давать молодому незнакомцу средства выказать всѣ сокровища своей образованности. Она замѣтила, что сей послѣдній внимательно наблюдаетъ за ней, и начала стараться преодолѣть всѣ недостатки, вкорененные въ ней воспитаніемъ. Это была, со стороны ея, первая жертва любви и жестокая укоризна самой себѣ. Она хотѣла понравиться незнакомцу и обворожила его; она любила его и была имъ боготворима.
Родители Эмиліи, зная, что гордый ея характеръ служитъ ей достаточной защитой, давали ей столько свободы, что она могла вполнѣ наслаждаться тѣми дѣтскими невинными радостями, кои придаютъ первой любви такую прелесть, такое очарованіе. Молодой человѣкъ не разъ бродилъ съ Эмиліей по аллеямъ обширнаго парка, гдѣ природа являлась разубранною, подобно женщинѣ, сбирающейся на балъ. Не разъ начинались между ними тѣ таинственные разговоры безъ цѣли и физіономіи, въ коихъ выраженія, имѣющія наименѣе смысла, скрываютъ наиболѣе чувствованій. Часто вмѣстѣ любовались они лучами заходящаго солнца и роскошнымъ ихъ блескомъ, рвали маргаритки, чтобы щипать ихъ листки, пѣли страстные дуэты, употребляя ноты Перголеза или Боэльдье, для выраженія сокровенныхъ своихъ чувствованій.
Наступилъ день, назначенный для бала. Клара Лонгвиль и братъ ея были лучшимъ, украшеніемъ праздника; и въ первый еще разъ въ жизни Эмилія съ удовольствіемъ видѣла торжество молодой дѣвушки. Она отъ души осыпала ее тѣми ласками, тою заботливостію, которыя женщины обыкновенно изъявляютъ другъ другу для того только, чтобъ возбудить зависть въ мущинахъ. Но у Эмиліи была своя цѣль: она хотѣла вывѣдать важную для ней тайну. Дѣвица Лонгвиль была еще скромнѣе брата и въ качествѣ дѣвушки показала даже болѣе хитрости и ума: она не подавала вида, что хочетъ скрывать что нибудь, но старалась обращать разговоръ на посторонніе предметы и умѣла придать ему такую занимательность, что дѣвица де Фонтень не могла ей не позавидовать и прозвала Клару сиреной.
Эмилія хотѣла вывѣдать Клару и напротивъ того сама проговорилась. Хотѣла судить объ ней и сама подверглась ея суду. Она внутренно сердилась на себя, что высказала свой характеръ въ нѣкоторыхъ отвѣтахъ, которые умѣла выманить у ней лукавая Клаpa, коей скромность и невинность отдаляли всякое подозрѣніе въ притворствѣ.
Была одна минута, когда дѣвица де Фонтень казалась оскорбленною тѣмъ, что дозволила себѣ неосторожную выходку противъ разночинцевъ, вызванную Кларою.
-- Максимиліанъ мнѣ такъ много говорилъ объ васъ, сказала ей Клара, что я изъ любви къ нему съ нетерпѣніемъ желала васъ узнать; но узнать васъ значитъ васъ полюбить.
-- "Милая Клара, я боялась, что вамъ не понравилось мое мнѣніе на счетъ тѣхъ, которые незнатнаго происхожденія."