Когда онѣ вошли въ лавку, то Баронесса де Фонтень дернула Эмилію за платье и глазами показала ей Г. Максимиліана Лонгвиля, который сидѣлъ за прилавкомъ и со всею купеческою прелестію разчитывался со швеей, съ коей по видимому имѣлъ совѣщаніе, ибо въ рукахъ у него находилось нѣсколько образчиковъ, не оставлявшихъ ни какого сомнѣнія на счетъ почетнаго ремесла имъ исправляемаго.
Эмилія поблѣднѣла, смертный холодъ пробѣжалъ по всѣмъ ея жиламъ: но никто не могъ того замѣтить. Благодаря умѣнью жить въ большомъ свѣтѣ, она скрыла свое бѣшенство, и обратясь къ сестрѣ, сказала только: я э то знаю! Слова сіи были произнесены съ такимъ неподражаемымъ выраженіемъ, съ такимъ богатствомъ, звуковъ, которые возбудили бы зависть въ самой дѣвицѣ Марсъ.
Она подошла къ прилавку. Максимиліанъ поднялъ голову, съ величайшимъ хладнокровіемъ положилъ образчики въ боковой карманъ, поклонился Эмиліи и приблизился къ ней, бросивъ на нее проницательный взглядъ.
-- Я пришлю кого нибудь, чтобъ окончить этотъ счетъ, сказалъ онъ швеѣ, которая слѣдовала за нимъ въ сильномъ безпокойствѣ.-- Но вотъ вамъ -- шепнулъ онъ на ухо молодой женщинѣ, отдавая ей билетъ въ тысячу франковъ -- возмите. Это останется между нами.
-- Надѣюсь, сударыня, что вы извините меня, сказалъ онъ, потомъ обращаясь къ Эмиліи. Дѣла требуютъ тиранской точности...
-- "Это для меня все равно любезный!".. отвѣчала Эмилія, посмотрѣвъ на него съ видомъ равнодушія и насмѣшливой безпечности, которыя могли заставить подумать, что она его только въ первый разъ видитъ.
-- Вы не шутите? спросилъ Максимиліанъ смущеннымъ голосомъ.
Эмилія съ удивительною дерзостью обернулась къ нему спиною. Эти не многія слова произнесены были такъ тихо, что ускользнули отъ любопытства сестеръ надменной красавицы. Пелеринка была тотчасъ куплена и Эмилія бросилась вонь немедленно.
Когда онѣ всѣ усѣлись въ щегольской коляскѣ, то Эмилія, которая сидѣла впереди, невольно бросила послѣдній взглядъ во глубину ненавистнаго магазина и увидѣла Максимиліана блѣднаго, неподвижнаго. Сложивъ руки накрестъ, онъ стоялъ въ положеніи человѣка, который выше несчастія, столь внезапно его поразившаго. Взоры ихъ встрѣтились и подобно двумъ молніямъ поразили другъ друга пламенемъ непримиримой суровости. Каждый изъ нихъ надѣялся уязвить сердце, столь нѣжно любимое, и одно мгновеніе такъ раздѣлило эти два существа, какъ будто бы одно изъ нихъ было въ Китаѣ, другое въ Гренландіи.
Дыханіе тщеславія изсушаетъ все, до чего ни прикасается, а въ эту минуту Эмилія жила въ его холодной атмосферѣ: будучи добычею жестокой борьбы, она пожинала теперь обильную жатву горестей, какая только была когда либо посѣяна предразсудками и мѣлочными разчетами въ душѣ человѣческой. Лице ея, до того свѣжее и румяное, вдругъ облилось желтизною, покрылось красными пятнами; бѣлизна щекъ по временамъ омрачалась какими-то зеленоватыми оттѣнками. Въ надеждѣ скрыть отъ сестеръ свое смущеніе, она смѣясь указывала имъ на проходящихъ, на наряды, на смѣшные предметы; но это было судорожный смѣхъ, и она внутренно была болѣе оскорблена молчаливымъ состраданіемъ великодушныхъ подругъ своихъ, нежели эпиграммами, которыми бы тѣ могли отмстить ей. Она употребляла, всѣ средства, чтобъ завлечь сестеръ въ разговоръ, который бы могъ служить ей оружіемъ прошивъ нихъ, и изливала, гнѣвъ свой въ безсмысленныхъ противорѣчіяхъ. Она осыпала торговлю и купцевъ самыми язвительными насмѣшками и эпиграммами, коихъ неприличія постыдилась бы во всякое другое время.