-- А он тебе дал на чай?
-- Дал сто су за месяц, помалкивай, дескать.
-- Только он да госпожа Кутюр не трясутся над каждым грошом, а другие готовы девой рукой отобрать то, что дают нам на новый год правой, -- сказала Сильвия.
-- Да и что дают-то? -- промолвил Кристоф. -- Какую-нибудь монеточку в сто су. Вот уже два года, как папаша Горио сам чистит башмаки, а скряга Пуаре обходится без ваксы и скорее вылижет ее, чем станет мазать свои опорки. Плюгавый студентишка дает мне сорок су. Щетки стоят дороже, и вдобавок он продает свою старую одежонку. Ну и выжиги!
-- Брось! -- сказала Сильвия, смакуя кофей. -- Лучше наших мест во всем квартале не сыщешь: чем тут не житье! А скажи-ка, Кристоф, не говорил ли с тобой кто-нибудь о дядюшке Вотрене?
-- Да, встречаю я намедни на улице какого-то господина, а он и говорит мне: "Не у вас ли живет полный господин с крашеными бакенбардами?" А я ему в ответ: "Нет, сударь, он их не красит. Такому весельчаку, как он, некогда этим заниматься". Я передал это господину Вотрену, а он сказал: "Правильно, парень! Всегда так отвечай; нет ничего неприятнее, как обнаруживать свои слабости. Еще не женишься, пожалуй".
-- А у меня на рынке хотели выведать, видала ли я, как он меняет рубашку. Потеха, да и только! Стой, -- прервала она самое себя, -- па церкви Валь де Грае бьет уже три четверти десятого, а никто и не шелохнется.
-- Да все ушли из дому. Госпожа Кутюр со своей барышней отправилась в восемь причащаться к святому Этьену. Папаша Горио вышел с каким-то свертком. Студент вернется только после лекций, в десять часов. Я видел их, когда убирал лестницу; папаша Горио еще толкнул меня своим свертком, твердым, как железо. Чем-то он занимается, этот чудак? Другие над ним измываются, а все-таки он молодец, не им чета. Он дает не больно много, но дамы, к которым он меня иной раз посылает, отваливают знатные чаевые, а расфуфырены-то как!
-- Те, кого он называет дочерьми? Их целая дюжина.
-- Я ходил только к двум, к тем самым, что приезжали сюда.