-- Ровно? -- удивился Пуаре.
-- Он совершенно здоров.
-- Вы находите? -- спросил Пуаре.
-- Конечно! Он точно спит. Сильвия пошла за врачом. Смотрите, мадемуазель Мишоно, он вдыхает эфир. Э, да это просто спазмы. Пульс у него хороший. Он крепок, как турок. Поглядите, мадемуазель, какая у него шерсть на животе, он проживет сто лет! И шевелюра у него тоже еще держится. Э! Да она накладная! Он носит фальшивые волосы, потому что свои у него рыжие. Говорят, рыжий или прекрасный человек, или последний негодяй! Значит, он очень хороший, как, по-вашему?
-- Хороший! На виселицу просится! -- сказал Пуаре.
-- Вы хотите сказать, на шею хорошенькой женщины, -- подхватила Мишоно. -- Ступайте, господин Пуаре. Это наше, женское дело, ухаживать за вами, когда вы хвораете. К тому же пользы от вас никакой, так что идите лучше, погуляйте, -- добавила она. -- Мы с госпожой Воке отлично выходим дорогого господина Вотрена.
Пуаре удалился тихо и безропотно, как собака, которой хозяин дал пинка. Растиньяк вышел пройтись, подышать свежим воздухом; он задыхался. Он вчера хотел воспрепятствовать этому преступлению, и все же оно совершилось в назначенный час. Что случилось? И что ему делать теперь? Он содрогался при мысли, что является сообщником. Хладнокровие Вотрена по-прежнему ужасало его.
-- А что, если бы Вотрен умер, не сказав ни слова? -- спрашивал себя Растиньяк.
Эжен метался по аллеям Люксембургского сада, как будто за ним по пятам гналась свора псов, - и ему чудился ее лай.
-- Стой, -- крикнул Растиньяку Бьяншон, -- читал ты "Лоцмана"?