-- Я сейчас вас уговорю, -- сказал папаша Горио, выходя из состояния экстаза. -- Дорогой господин Эжен, вы ведь занимаете деньги у евреев, да?
-- Приходится, -- отвечал студент.
-- Хорошо! Вот вы и попались, -- продолжал добряк, вытаскивая прескверный, потрепанный кожаный бумажник. -- Я превратился в еврея и уплатил по всем счетам, вот они. Вы не должны ни сантима за все то, что находится здесь. Это стоило не так уж дорого, самое большее -- пять тысяч франков. Я даю вам их взаймы! У меня-то вы не откажетесь взять, я не женщина. Вы дадите мне расписочку на клочке бумаги и со временем вернете мне деньги.
Эжен и Дельфина переглянулись в изумлении; у обоих из глаз покатились слезы. Растиньяк протянул руку старику и крепко пожал ее.
-- Что же тут особенного? Разве вы мне не дети? -- сказал Горио.
-- Но как же вы это устроили, милый папочка? -- спросила госпожа де Нусинген.
-- А вот слушайте, -- ответил он. -- Когда я убедил тебя поселить его поближе и увидел, что ты покупаешь всякую всячину, словно для новобрачной, то подумал: "Ей придется туго!" Поверенный утверждает, что процесс с бароном о возврате твоего состояния продлится более полугода. Вот я и продал свою вечную ренту в тысячу триста пятьдесят ливров; пятнадцать тысяч франков превратил в тысячу двести франков обеспеченной залогом пожизненной ренты, а остатком капитала расплатился за ваши покупки, детки мои. Я нанимаю этажом выше комнату за пятьдесят экю в год, могу жить принцем на сорок су в день, и у меня останется еще кое-что. Я почти не нуждаюсь в одежде: она у меня не изнашивается. Вот уже две недели, как я улыбаюсь втихомолку, думая: "А они будут счастливы!" Ну, что ж, разве вы не счастливы?
-- О, папочка! Папочка! -- проговорила госпожа де Нусинген, бросаясь к отцу; тот усадил ее к себе на колени.
Она осыпала его поцелуями, ее золотистые локоны ласкали его щеки, ее слезы оросили расцветшее, сияющее лицо старика.
-- Дорогой папочка, вы настоящий отец! Другого такого нет во всем мире. Эжен и без того очень любил вас, что же будет теперь?