-- Довольно, детка, -- сказал папаша Горио, уже десять лет не ощущавший биения сердца дочери у своей груди, -- довольно, Дельфиночка, а то я умру от радости! Сердце мое не выдержит. Ну, господин Эжен, мы с вами уже квиты!
И старик с таким диким неистовством сжал дочь в объятиях, что у той вырвалось:
-- Ах! Мне больно!
-- Я причинил тебе боль! -- сказал он, бледнея.
Горио смотрел на дочь с выражением нечеловеческого страдания. Чтобы верно изобразить лицо этого Христа отцовской любви, пришлось бы искать сравнений в образах, созданных величайшими мастерами палитры для изображения мук, которые претерпел для блага мира спаситель человечества. Папаша Горио, едва касаясь губами, поцеловал дочь в талию, которую его пальцы сжали слишком сильно.
-- Ну, нет, я не сделал тебе больно? -- продолжал он, вопрошая дочь с улыбкой. -- Ты сама причинила мне боль своим криком. Обстановка стоит дороже, -- шепнул он дочери, осторожно целуя ее, -- но надо его надуть, а то он рассердится.
Эжен застыл от изумления при виде неиссякаемой самоотверженности этого человека и наблюдал за ним с выражением наивного восторга, граничащего в юном возрасте с верой.
-- Я буду достоин всего этого! -- воскликнул он.
-- Как прекрасны ваши слова, о, мой Эжен!
И госпожа де Нусинген поцеловала студента в лоб.