-- Ах! Вот мои верные жильцы, -- промолвила вдова, вздыхая.
Двое верных жильцов, почти забывшие о бедах, постигших пансион, без церемоний объявили хозяйке, что переезжают на Шоссе д'Антен.
-- Ну, Сильвия, -- сказала вдова, -- последняя моя карта бита. Вы нанесли мне смертельный удар, господа! Прямо в живот! Этот день состарил меня на десять лет! Я с ума сойду, честное слово! Что делать с фасолью? Коли я останусь здесь одна, то завтра же уволю тебя, Кристоф! Прощайте, господа, спокойной ночи!
-- Что это с ней? -- спросил Эжен Сильвию.
-- Как что? Все разбежались из-за этой истории.
В голове у нее помутилось. Да она плачет -- слышите? Теперь ей полегчает! С тех пор, как я у нее служу, она разревелась впервой.
На другой день госпожа Воке, по ее собственному выражению, "взялась за ум". Она была расстроена, как подобает женщине, потерявшей всех своих жильцов, жизнь которой перевернулась вверх дном, но была в здравом уме и являла собой пример истинного горя, горя глубокого, причиненного нарушением материальных интересов, ломкой привычек. Госпожа Воке взирала на свой опустевший стол с не меньшей грустью, чем смотрит любовник, покидая места, где обитала его возлюбленная. Эжен сказал ей в утешение, что Бьяншон, срок пребывания которого в интернате госпиталя кончается на днях, несомненно, будет его преемником; что музейный служащий часто выражал желание занять квартиру госпожи Кутюр и что через несколько дней Дом Воке будет по-прежнему полон.
-- Дай бог, чтобы было по-вашему, дорогой господин Растиньяк, но беда вошла ко мне в дом. Не пройдет и десяти дней, как смерть наведается сюда, вот увидите, -- сказала она, обводя мрачным взором столовую. -- Кого-то унесет она?
-- Поскорей бы нам перебраться, -- шепнул Эжен папаше Горио.
Тут вбежала перепуганная Сильвия: