-- Я добыла эти деньги, распорядившись тем, что мне не принадлежало, батюшка, -- сказала графиня, заливаясь слезами.
Дельфина была взволнована и плакала, прислонившись головой к плечу сестры.
-- Значит, это правда? -- спросила баронесса. Анастази поникла головой; госпожа де Нусинген заключила ее в объятия, нежно поцеловала и сказала, прижимая к сердцу:
-- Здесь ты всегда будешь любима, и никто из нас не осудит тебя.
-- Ангелочки мои, -- проговорил Горио слабым голосом, -- почему для вашего сближения понадобилась беда?
-- Чтобы спасти жизнь Максиму, чтобы спасти все мое счастье, -- продолжала графиня, ободренная этими проявлениями горячей и трепетной любви, -- я отнесла к ростовщику, -- вы его знаете, это настоящее порождение ада, его ничто не может смягчить, -- к Гобсеку, фамильные бриллианты, которыми так дорожит де Ресто, свои и его бриллианты, все, и продала их. Понимаете? Продала. Де Трайль был спасен, но я погубила себя. Ресто все узнал.
-- Как? От кого? Я убью его! -- вскричал папаша Горио.
-- Вчера он вызвал меня к себе. Я пошла... "Анастази, -- сказал он (о, по одному его голосу я сейчас же догадалась об всем), где ваши бриллианты?" -- "У меня". -- "Нет, -- ответил он, глядя на меня, -- они здесь, у меня на комоде". И он указал на ларец, прикрытый платком. "Вам известно, где они были?" -- продолжал он. Я упала к его ногам... плакала, спрашивала, какой смертью хочет он казнить меня.
-- Ты сказала это! -- воскликнул папаша Горио. -- Клянусь святым именем божиим, пока я жив, всякий, кто обидит одну из вас, может быть уверен, что я сожгу его на медленном огне! Да, я разорву его на куски, как...
Папаша Горио умолк, слова застревали у него в горле.