-- Я еду, еду, Эжен. Дайте мне только одеться, Я была бы чудовищем! Идите, я приеду раньше вас! Тереза, -- крикнула она горничной, -- скажите господину де Нусингену, чтобы он поднялся ко мне сию же минуту, мне надо переговорить с ним.
Радуясь, что может возвестить умирающему отцу о приезде хотя бы одной из дочерей, Эжен прибыл на улицу Нев-Сент-Женевьев почти веселым. Он открыл кошелек, чтобы немедленно расплатиться с извозчиком. В кошельке столь богатой, столь элегантной женщины оказалось семьдесят франков. Поднявшись наверх, Растиньяк увидел, что фельдшер из больницы под наблюдением врача делает прижигание папаше Горио, которого поддерживает Бьяншон. Применено было последнее средство медицины, но и оно оказалось бессильным.
-- Чувствуете вы что-нибудь? -- спросил врач. Папаша Горио ответил, увидя Эжена:
-- Приедут?
-- Он может еще выкарабкаться, -- сказал фельдшер, -- он говорит.
-- Да, -- ответил Эжен. -- Дельфина сейчас будет здесь.
-- Он только и говорит, что о своих дочерях, -- сказал Бьяншон, -- он кричит, призывает их, подобно тому, как человек, посаженный на кол, кричит, чтобы ему дали напиться...
-- Довольно, -- сказал врач фельдшеру, -- ничто не поможет, его не спасти.
Бьяншон и фельдшер снова уложили умирающего на зловонную койку.
-- Надо бы все-таки переменить белье, -- сказал врач. -- Хотя и нет никакой надежды, следует уважать в нем человеческое достоинство. Я еще приеду, Бьяншон. Если он опять будет жаловаться, вспрысните ему опиум.