-- Прекратим разговор! -- сказал Растиньяк.
-- Сильвия, принеси простыни и пойди наверх помочь господам.
-- Не забудьте дать на чай Сильвии, -- шепнула госпожа Воке Эжену, -- она уже две ночи не спит.
Как только Эжен повернулся к старухе спиной, она побежала к кухарке.
-- Возьми чиненые простыни. Для мертвеца и эти будут хороши, -- прошептала она.
Эжен уже поднялся на несколько ступеней и не слыхал слов старой хозяйки.
-- Ну, давай снимем ему рубашку. Приподними-ка его!
Эжен стал у изголовья, поддерживая умирающего; Бьяншон снял с него рубашку. Старик сделал движение, как будто прятал что-то на груди, испуская при этом жалобные нечленораздельные крики, словно животное, стремящееся выразить сильную боль.
-- Ах, он хочет, чтобы ему вернули цепочку из волос и медальон; мы сняли ее перед тем, как делать прижигание. Бедняга, надо опять надеть ему цепочку., Она на камине.
Эжен взял цепочку, сплетенную из белокурых волос с пепельным оттенком, несомненно, из волос госпожи Горио. На медальоне он прочел с одной стороны -- Анастази, с другой -- Дельфина. Дорогие сердцу Горио образы, всегда покоившиеся на его сердце. Внутри были локоны, обрезанные, очевидно, в первые годы детства девочек, так тонки были они. Когда медальон коснулся груди старика, у него вырвался протяжный вздох, выражавший удовлетворение, которое нельзя было наблюдать без ужаса. То был один из последних проблесков способности чувствовать, как будто сосредоточившейся в каком-то неведомом центре, откуда исходят и где воспринимаются наши симпатии. Искаженное лицо Горио приняло выражение болезненной радости, Студенты, пораженные этим страшным проявлением силы чувства, пережившего мысль, уронили горячие слезы на умирающего, испустившего громкий радостный крик: