-- Дорогая моя, -- говорила госпожа Кутюр госпоже Воке, -- представьте, он даже не предложил Викторине сесть, и ей пришлось все время стоять. А мне он сказал без гнева, совершенно хладнокровно, что мы можем избавить себя от труда приходить к нему, что мадемуазель (он даже не назвал ее дочерью) роняет себя в глазах своей назойливостью (это раз-то в год, чудовище!), что мать Викторины была бесприданницей, а поэтому мадемуазель не может ни на что притязать; словом, наговорил самых жестоких вещей, от которых бедная девочка залилась слезами. Крошка бросилась к ногам отца и смело заявила ему, что проявляет такую настойчивость только ради матери, что она готова безропотно покориться его воле, но умоляет прочесть завещание покойной; Викторина достала письмо и, подавая его отцу, говорила прекрасно, с большим чувством; не знаю, откуда у нее что бралось; сам господь бог наставлял ее, бедная девочка так воодушевилась, что, слушая ее, я ревела, как дура. А знаете, что делал тем временем этот изверг? Он стриг ногти; потом взял письмо, орошенное слезами несчастной госпожи Тайфер, и бросил его на камин, сказав: "Хорошо!" Он хотел поднять дочь, та ловила его руки, чтобы поцеловать, но он отнял их. Ну, не злодей ли это? Тут вошел этот долговязый болван, его сын, и даже не поздоровался с сестрой.
-- Значит, оба они -- чудовища? -- вырвалось у папаши Горио.
-- После этого, -- продолжала госпожа Кутюр, не обратив внимание на восклицание добряка, -- отец и сын ушли, раскланявшись со мной и ссылаясь на неотложные дела. Вот к чему свелось наше посещение. По крайней мере, он видел дочь! Не понимаю, как может он не признавать ее: она его вылитый портрет.
Столовники и жильцы прибывали один за другим; они здоровались, перекидываясь теми ничего не значащими словечками, к которым в некоторых кругах Парижа сводятся все остроты: глупость является основным их элементом, и вся соль- их заключается в жесте или интонации. Этот своеобразный жаргон постоянно меняется. Шутка, на которой он построен, никогда не живет и месяца. Политическое событие, уголовный процесс, уличная песенка, гаерство актера -- все дает пищу этой игре ума, состоящей главным образом в том, чтобы подхватывать идеи и слова на лету, как мяч, и словно ракеткой отбрасывать обратно. Недавнее изобретение диорамы, дающей более полную иллюзию, чем панорама, ввело в некоторых художественных мастерских обычай прибавлять к словам в шутку окончание "рама". Эту манеру привил в пансионе Воке молодой художник, один из завсегдатаев.
-- Ну, милсдарь Пуаре, как ваше драгоценное здоровьерама? -- бросил музейный служащий и, не дожидаясь ответа, обратился к госпоже Кутюр и Викторине: -- Вы чем-то огорчены, сударыни?
-- Будем ли мы сегодня объедать? -- воскликнул Орас Бьяншон, студент-медик, приятель Растиньяка. -- У меня животик подвело, он спустился usque ad talones [До самых пят (лат.).].
-- Здоровый хладорама! -- сказал Вотрен. -- Подвиньтесь-ка, папаша Горио! Какого черта! Вы заняли своей ножищей всю печку.
-- Достопочтенный господин Вотрен, -- отозвался Бьяншон, -- почему вы говорите хладорама? Это ошибка, надо говорить холодорама.
-- Нет, -- сказал музейный служащий, -- полагается говорить хладорама, соответственно -- хладнокровный.
-- А вот и его сиятельство маркиз де Растиньяк, доктор кривды! -- закричал Бьяншон, обхватывая шею Эжена и сжимая ее так, будто собирался его задушить. -- Эй, все сюда!