-- Если вам понадобится человек, готовый пойти взорвать мину... -- перебил ее Эжен. -- Так что же? -- сказала она.
Он ударил себя в грудь, улыбнулся в ответ на улыбку кузины и вышел. Было пять часов. Эжен был голоден и опасался опоздать к обеду. Но само опасение делало еще ощутительнее счастье носиться вихрем по Парижу. Это бессознательное наслаждение позволяло ему всецело отдаться осаждавшим его мыслям. Юноша его лет, оскорбленный презрением, горячится, приходит в ярость, грозит кулаком всему обществу, хочет отомстить за себя и в то же время сомневается в себе. Растиньяк был удручен в эту минуту словами: "Вы заперли перед собой двери дома графини".
"Пойду! -- думал он. -- И если госпожа де Босеан окажется права, если приказано не пускать меня... я... госпожа де Ресто найдет меня во всех салонах, где она бывает. Я научусь фехтовать, стрелять из пистолета, я убью ее Максима!" -- "А деньги! -- кричал ему рассудок, -- Где же ты возьмешь денег?"
Выставленное напоказ богатство графини де Ресто внезапно заблистало перед его глазами. Он увидел там роскошь, к которой по всем признакам была так неравнодушна дочь Горио, позолоту, ценные вещи, бросающиеся в глаза, безвкусную пышность выскочек, расточительность содержанки. Это манящее видение вдруг стушевалось перед грандиозным особняком де Босеанов. Воображение Эжена, перенесясь в высшие сферы парижского общества, навело студента на множество дурных мыслей, расширяя его кругозор и делая растяжимой совесть. Свет предстал перед его глазами без прикрас: богачи, не считающиеся ни с законами, ни с моралью; он понял, что богатство -- ultima vatio mundi [Самая основа мира (лат.).]. "Вотрен прав -- богатство высшая добродетель", -- подумал он.
Приехав на улицу Нев-Сент-Женевьев, он вбежал к себе наверх, спустился, чтобы отдать десять франков кучеру, и вошел в вонючую столовую, где увидел, словно животных у кормушки, восемнадцать насыщавшихся сотрапезников. Зрелище этого убожества, вид этой столовой вызвали в нем отвращение. Переход был слишком резок, контраст слишком разителен; непомерное тщеславие обуяло его. С одной стороны, свежие прелестные образы изысканнейшего светского общества, молодые живые лица, обрамленные чудесами искусства и роскоши, головы, исполненные поэзии и страсти; с другой -- зловещие картины, окаймленные грязью, и лица, на которых запечатлелись лишь нити и механизм страстей. Эжену вспомнились наставления, вырвавшиеся у госпожи де Босеан под влиянием гнева -- гнева покинутой женщины, н ее заманчивые предложения; нищета явилась комментарием к ним. Для достижения богатства Растиньяк решил проложить два параллельных хода; опереться и на науку и на любовь, стать светским львом и ученым. Сколько ребячества оставалось еще в нем! Две эти линии -- кривые, приближающиеся одна к другой, но никогда не пересекающиеся.
-- Вы очень мрачны, господин маркиз, -- сказал Вотрен, бросая на студента один из тех взглядов, которыми он умел, казалось, проникать в самые сокровенные тайны сердца.
-- Я не расположен сносить шутки тех, кто называет меня господином маркизом, -- ответил тот. -- Надо иметь сто тысяч франков годового дохода, чтобы быть здесь настоящим маркизом, а кто живет в Доме Воке, того фортуна не балует.
Вотрен взглянул на Растиньяка отечески и презрительно, как бы говоря: "Молокосос! Да я тебя одним пальцем раздавлю!" Затем ответил:
-- Вы не в духе; может быть, вам не повезло у прекрасной графини де Ресто?
-- Она не велела меня принимать, так как я сказал, что ее отец ест за одним столом с нами! -- воскликнул Растиньяк.