-- Я прекрасно знал, что вы кончите этим! -- сказал Вотрен, сохраняя невозмутимое хладнокровие. -- Но слушайте! У меня щепетильности не меньше, чем у всякого другого. Не торопитесь принимать решение, -- сейчас вы выбиты из колеи. У вас долги. Я хочу, чтобы не страсть, не отчаяние привели вас ко мне, а разум. Может быть, вам нужна тысчонка экю? Вот она, хотите?
И этот демон достал из кармана бумажник, вынул три кредитки и помахал ими перед глазами студента. Эжен находился в самом жестоком положении. Он был должен маркизу д'Ахуда и графу де Трайлю сто луидоров, проигранных на слово. Не имея этих денег, он не смел показаться на вечере у госпожи де Ресто, где его ждали. Это был один из тех интимных вечеров, где подают только чай с пирожными, но где можно проиграть шесть тысяч франков в вист.
-- Сударь, -- отвечал Эжен, с трудом скрывая охватившую его дрожь, -- после того, что вы мне открыли, я не могу, понимаете, не могу одолжаться у вас.
-- Чудесно! Вы меня огорчили бы, если б заговорили иначе! -- подхватил искуситель. -- Вы прекрасный молодой человек, деликатный, гордый, как лев, и нежный, как девушка. Вы были бы прекрасной добычей для дьявола. Я люблю в молодых людях это качество. Поразмыслите еще немного о высшей политике, и вы увидите мир таким, каков он есть. Разыгрывая здесь кое-какие сценки добродетели, человек высшего порядка удовлетворяет все свои прихоти под шумные рукоплескания глупцов в партере. Через короткое время и вы будете нашим. Ах, если бы вы согласились стать моим учеником, вы бы достигли с моей помощью всего. Каждое ваше желание, едва возникнув, мгновенно исполнялось бы, чего бы вы ни пожелали: почета, богатства, женщин. Вся цивилизация превратилась бы для вас в амброзию. Вы были бы нашим баловнем, нашим Вениамином, все мы с радостью пошли бы за вас в огонь и в воду. С вашего пути устранялось бы всякое препятствие. Если вас все еще тревожит совесть, значит, вы считаете меня негодяем? Знайте же, что человек, не менее честный, чем вы, -- а вы еще верите в собственную честность, -- господин де Тюрен не считал унизительным вступать в сделки с разбойниками. Вы не хотите быть мне обязанным? Ну, это мы уладим! -- продолжал Вотрен, и по лицу его скользнула улыбка. -- Возьмите эти бумажки и подпишите вот здесь, -- он достал гербовый лист, -- прямо по марке: получено три тысячи пятьсот франков, подлежащие уплате через год. И проставьте дату! Процент настолько высок, что ваша совесть может быть спокойна; вы можете назвать меня ростовщиком и считать, что вы со мною квиты. Сегодня я еще позволяю вам презирать меня, так как уверен, что впоследствии вы меня полюбите; Вы найдете во мне те неизмеримые бездны, те огромные скрытые чувства, которые глупцы именуют пороками; но вы никогда не заметите во мне ни подлости, ни неблагодарности. Словом, я не пешка и не слон, а ладья, мой мальчик.
-- Что вы за человек? -- вскричал Эжен, -- Вы созданы, чтобы меня терзать.
-- Вовсе нет, я добрый человек, готовый испачкаться, чтобы вы до конца своих дней были ограждены от грязи. Вы недоумеваете, откуда такая преданность? Хорошо, я когда-нибудь вам это скажу шепотком, на ушко. Я сперва огорошил вас, показав куранты общественного строя и разъяснив их механизм. Ничего! Ваш первый испуг пройдет, как проходит страх новобранца на поле сражения, и вы привыкнете к мысли, что надо смотреть на людей как на солдат, обреченных погибнуть на службе у тех, кто сам себя возвел в короли. Времена меняются. Когда-то говорили удальцу: "Вот тебе сотня экю, убей господина такого-то", и затем спокойно ужинали, отправив человека к праотцам ни за что ни про что. Сегодня же я предлагаю предоставить вам прекрасное состояние -- вам стоит лишь кивнуть головой, что не набросит на вас ни малейшей тени, -- а вы колеблетесь. Мягкотелый век!
Эжен подписал вексель и обменял его на кредитные билеты.
-- Ну вот, -- продолжал Вотрен, -- поговорим серьезно. Я через несколько месяцев хочу уехать в Америку, чтобы завести табачные плантации. Буду вам по дружбе посылать сигары. Если разбогатею, стану вам помогать. Если у меня не будет детей (что вполне вероятно, я не стремлюсь к воспроизведению потомства), я оставлю вам наследство. Это ли не дружба? Но я ведь люблю вас! У меня страсть жертвовать собою ради другого. Я уже это делал. Видите ли, мой мальчик, я живу в более возвышенной сфере, чем другие люди. Я смотрю на действия как на средства и вижу только цель. Что для меня человек? Вот что! -- проговорил он, щелкнув ногтем большого пальца по зубу. -- Человек -- все или ничто. Он меньше, чем ничто, если его зовут Пуаре: его можно раздавить, как клопа; он такой же плоский и вонючий. Но человек -- бог, если он подобен вам: это уже не обтянутая кожей машина, это -- театр, где волнуются прекраснейшие чувства, а я только чувствами и живу. Чувство -- не целый ли это мир в единой мысли? Посмотрите на папашу Горио: дочери для него -- вселенная, путеводная нить в мироздании. Так вот, для меня, знающего жизнь вдоль и поперек, для меня существует лишь одно подлинное чувство -- дружба между двумя мужчинами. Пьер и Жофье -- вот моя страсть. "Спасенную Венецию" я знаю наизусть. Много ли видали вы людей, настолько смелых, что, когда товарищ скажет: "Пойдем унесем труп!", они пойдут, не говоря ни слова и не докучая ему моралью? А вот я -- я это делал! Не со всяким стал бы я так разговаривать. Но вы, вы человек высшего порядка, вам можно все сказать, вы все поймете. Вы не долго будете барахтаться в болоте, где живут козявки, вроде тех, что окружают нас здесь. Ну, ладно! Сказано -- сделано! Вы женитесь. Ружья наперевес! Мой штык стальной -- и никогда не гнется... хе-хе!
Вотрен ушел, предпочитая не слышать отрицательного ответа студента, чтобы дать ему собраться с духом. Он, видимо, знал тайну того слабого сопротивления, той борьбы, которой люди рисуются перед самим собой, находя в ней оправдание своим предосудительным поступкам.
"Пусть делает, что хочет, -- я ни за что не женюсь на мадемуазель Тайфер!" -- подумал Эжен.