Оба охотника представляли собой довольно рѣдкой контрастъ. Судья былъ около сорока двухъ лѣтъ отъ роду и, казалось, не имѣлъ еще тридцати; напротивъ Полковникъ, будучи тридцати лѣтъ, казался сороколѣтнимъ. Оба носили красный бантикъ, знакъ офицеровъ Почетнаго Легіона. Нѣсколько прядей черныхъ волосъ, смѣшанныхъ съ бѣлыми, какъ у сороки въ крылѣ, выбивалась изъ подъ фуражки воина; виски судьи отѣнялись прекрасными бѣлокурыми локонами. Одинъ былъ высокаго стана, сухъ, худощавъ, крѣпокъ, морщины, бороздившія его чело изобличали ужасныя страсти или лютыя страданія; другаго лице цвѣло здоровьемъ и веселостью, достойною Эпикурейца, Оба крѣпко загорѣли онъ солнца; и ихъ длинные стиблеты изъ рыжей кожи носили на себѣ признаки всѣхъ рвовъ и болотъ, по коимъ они проходили.
"Ну же!" вскричалъ спять де Сюси: "впередъ!.. Черезъ часъ добраго пути мы будемъ въ Кассанѣ, за столомъ! "
-- "Стало быть ты никогда не любилъ!" отвѣчалъ Совѣтникъ съ видомъ жалобно-комическимъ: "ты безжалостенъ, какъ 304 параграфъ Уголовнаго Кодекса!"
Филиппъ де Сюси затрепеталъ внезапно: его широкой лобъ сморщился и лице потемнѣло какъ туча. Ужасное, болѣзненное воспоминаніе искоробило всѣ его черты; и если слезы не хлынули въ тужъ минуту изъ глазъ его, то потому что онъ былъ одинъ изъ тѣхъ могущественныхъ людей, кои сосредоточиваютъ свои горести, считая, нѣкоторымъ родомъ, безстыдствомъ открывать ихъ, когда, никакое человѣческое слово не можетъ выразить ихъ глубины, когда нѣтъ сердца, которое бы могло понять ихъ,
Г. д'Альбонъ имѣлъ нѣжную, разборчивую душу, которая угадываетъ страданія и чувствуетъ живо сотрясеніе сердца, производимое невольною неосторожностью. Онъ уважилъ молчаніе своего друга, всталъ, забылъ свою усталость и слѣдовалъ за нимъ безмолвно, огорченный, что имѣлъ неблагоразуміе прикоснуться къ ранѣ, которая вѣроятно не зажила еще.
"Когда-нибудь, другъ мой" -- сказалъ ему Филиппъ, пожимая руку и благодаря за нѣмое раскаяніе раздирающимъ взглядомъ -- "когда-нибудь я разскажу тебѣ мою жизнь... Теперь, я не въ состояніи!"...
Они продолжали идти въ молчаніи; но когда грусть Полковника по видимому разсѣялась, усталость возвратилась къ Судьѣ; и тогда съ инстинктомъ или лучше съ жадностью измученнаго человѣка, онъ испытывалъ глазами всѣ глубины лѣса, допрашивалъ вершины деревьевъ, преслѣдовалъ тропинки, надѣясь открыть какое-нибудь жилье, гдѣ бы могъ испросить гостепріимство.
При одномъ перекресткѣ, ему показался легкой дымокъ между деревьями. Онъ остановился, поглядѣлъ внимательно и призналъ, среди огромной чащи, зеленыя вѣтви нѣсколькихъ сосенъ.
-- "Домъ!.. домъ! ".. вскричалъ онъ съ такимъ восторгомъ, съ какимъ моряки восклицаютъ: берегъ! берегъ!..
Тотчасъ бросился онъ въ кустарникъ, который былъ довольно частъ. Полковникъ, погруженный въ глубокую задумчивость, слѣдовалъ за нимъ машинально.