-- "Яишница, простой хлѣбъ и стулъ, теперь для меня дороже дивановъ, трюфелей и Токайскаго вина въ Кассанѣ! "..
Сіи слова были выраженіемъ энтузіазма, произведеннаго въ Совѣтникѣ видомъ стѣны, коей бѣлизна издали отливала на темной массѣ суковатыхъ деревьевъ.
-- "А! а! это, кажется старинное пріорство!" вскричалъ снова Маркизъ д'Альбонъ, приближаясь къ древней, мрачной рѣшеткѣ.
Отсюда могъ онъ видѣть, посреди довольно обширнаго парка, зданіе, выстроенное изъ тесанаго камня, въ стилѣ обыкновенно употреблявшемся въ старину для монастырскихъ памятниковъ.
-- "Какъ эти отцы умѣли выбирать мѣстоположеніе!"..
Сіе новое восклицаніе было выраженіемъ удивленія, коимъ Судья былъ невольно объятъ при видѣ поэтической пустыни, представившейся его взорамъ.
Домъ находился на косогорѣ, съ тылу холма, коего деревня Нервиль занимаетъ вершину. Огромные вѣковые дубы, опоясывая безмѣрнымъ кругомъ сіе жилище, дѣлали изъ него настоящую пустынь. Главная связь, назначенная нѣкогда для монаховъ, стояла на полдень. Паркъ, казалось, имѣлъ въ себѣ до сорока арпановъ. Передъ домомъ разстилался зеленой лугъ, прихотливо изузоренный множествомъ свѣтлыхъ ручейковъ и водоемовъ, разбросанныхъ по видимому безъ всякаго искусства. Тамъ и здѣсь возвышались зеленыя деревья, опушенныя безчисленно разнообразными листьями, раскидывающимися въ прелестныхъ формахъ. Потомъ, гроты искусно устроенные, массивныя террасы съ развалившимися лѣстницами и заржавѣлыми перилами, сообщали особенную физіономію сей дикой Ѳиваидѣ. Искусство весьма удачно присоединило здѣсь свои усилія къ живописнымъ эффектамъ природы. Всѣ страсти человѣческія, казалось, умирали при подножіи или на вершинахъ сихъ густыхъ деревьевъ, кои ограждали сіе уединенное убѣжище отъ мірскаго шума, подобно какъ отъ дыханія урагановъ и даже отъ самаго солнца. Безмолвіе и тишина сообщали ему неизъяснимое величіе.
-- "Какъ все здѣсь въ безпорядкѣ!" сказалъ д'Альбонъ, любуясь мрачнымъ выраженіемъ, которое руины давали ландшафту.
Въ самомъ дѣлѣ, здѣсь лежала какъ будто печать проклятія. Можно было счесть все это мѣсто заклятымъ, которое люди покинули отъ страха. Плющъ разстилалъ всюду свои излучистыя нити и богатые ковры. Мохъ сѣдой, зеленой, желтой и красной, облекалъ своими романтическими красками деревья, Скамейки, кровли, каменья. Окна были източены червями, размыты дождемъ, изъѣдены временемъ; балконы разрушены, террасы опрокинуты. Нѣсколько сторъ едва держались на одномъ крючкѣ. Распахнутыя двери не представляли никакой преграды. Ни одно плодовитое дерево не было подчищено; онѣ распростирали въ безпорядкѣ свои тунеядческія вѣтви лишенныя всѣхъ плодовъ, обремененныя густыми прядями лоснящейся омелы.. Наконецъ всѣ аллеи поросли высокою травою.
Сіе повсюдное запустѣніе сообщало картинѣ очаровательную поэзію и настроивало душу зрителя къ сладкой мечтательности. Поэтъ погрузился бы въ глубокую задумчивость любуясь симъ безпорядкомъ полнымъ гармоніи, сею картиною прелестнаго разрушенія. Въ эту минуту; нѣсколько лучей солнца, продравшись сквозь трещины облаковъ, освѣтили, тысячью разнообразныхъ цвѣтовъ, сію полу-дикую сцену. Черепица на кровляхъ просіяла; мхи заблестѣли; фантастическія тѣни зашевелились на лугу, подъ деревьями; мертвые цвѣты пробудились; очаровательные контрасты сразились другъ съ другомъ; листья рѣзко отдѣлились на свѣтѣ... потомъ... вдругъ сіяніе исчезло: и сей прелестный ландшафтъ, который какъ будто заговорилъ, снова умолкъ, помрачился, или лучше сказать притихъ, какъ самое кроткое мерцаніе осеннихъ сумерковъ.