Позднѣй, не признаваясь въ мысляхъ, зародившихся въ ея сердцѣ, она учила Этьена изящнымъ придворнымъ манерамъ; она желала, чтобы онъ былъ такъ же милъ и любезенъ, какъ Жоржъ де-Шоверни. Несмотря на скудное содержаніе, которымъ она пользовалась вслѣдствіе честолюбія герцога, лично управлявшаго своими помѣстьями и употреблявшаго доходы на ихъ увеличеніе, она вела самый скромный образъ жизни и ничего не тратила, чтобы имѣть возможность одѣвать сына въ бархатные камзолы, сапоги съ кружевами и куртки изъ тонкой шелковой матеріи. Эти лишенія наполняли ея сердце тою радостью, которую испытываетъ всякій, тайно заботясь о любимомъ существѣ. Вышивая воротникъ, она тайно ликовала при мысли о томъ днѣ, когда онъ будетъ надѣтъ на шею ея сына, Она одна заботилась о его одеждѣ, бѣльѣ, туалетныхъ принадлежностяхъ. Она только для него обращала вниманіе на свой собственный костюмъ, такъ какъ любила, когда онъ находилъ ее красивой. Столько заботъ, такая привязанность герцогини къ сыну были, наконецъ, награждены. Бовулуаръ сдѣлался, благодаря своимъ урокамъ, особенно дорогимъ для пр о клятаго сына, знавшаго, кромѣ того, его заслуги; однажды врачъ, котораго безпокойный взглядъ заставлялъ дрожать герцогиню всякій разъ, когда онъ смотрѣлъ на ея хилаго ребенка, объявилъ, что Этьенъ проживетъ долго, если какое-нибудь сильное чувство не взволнуетъ его слабое тѣло. Этьену было тогда шестнадцать лѣтъ.
Въ эти годы ростъ Этьена достигъ пяти футовъ,-- и послѣ этого не увеличивался, по и Жоржъ де-Шоверни былъ средняго роста. Сквозь его прозрачную кожу, гладкую, какъ у дѣвочки, сквозили тонкія синеватыя жилки. Его бѣлизна напоминала фарфоръ. Свѣтло-голубые глаза невыразимой доброты молили о защитѣ какъ мужчину, такъ и женщину; нѣжная мольба изливалась въ этомъ взорѣ и покоряла, прежде, чѣмъ мелодическій голосъ заканчивалъ очарованіе. Самая искренняя скромность выражалась во всѣхъ его чертахъ. Длинные каштановые волосы, гладкіе и тонкіе, раздѣлялись посрединѣ головы на двѣ пряди и оканчивались локонами. Блѣдныя впалыя щеки, чистый съ морщинками лобъ выражали какое-то прирожденное страданіе, которое тяжело было видѣть. Красивый ротъ съ поразительно бѣлыми зубами хранилъ улыбку, которая остается на устахъ умирающихъ. Его руки, бѣлыя, какъ у женщины, были необыкновенно красивой формы. Какъ слабое растеніе, онъ привыкъ отъ долгихъ размышленій склонять голову, и эта поза шла къ его фигурѣ: она казалась высшей красотой, которую художникъ придаетъ портрету, чтобы выразить точнѣй свою мысль. Казалось, вы видѣли голову молодой болѣзненной дѣвушки на тщедушной фигурѣ мужчины.
Поэтическія размышленія, заставляющія насъ, какъ ботаниковъ, изслѣдовать обширныя области мысли, многочисленныя сравненія человѣческихъ идей, восторгъ передъ совершенными произведеніями геніевъ сдѣлались неистощимыми мирными наслажденіями его мечтательной, уединенной жизни. Его безграничной любовью пользовались цвѣты: эти прелестныя творенья имѣли много общаго съ его судьбой. Графиня была счастлива, замѣчая у сына невинныя страсти, которыя могли предохранить его отъ соприкосновенія съ суровой общественной жизнью, противъ которой онъ не устоялъ бы такъ же, какъ красивая дорада {Рыба.} океана на прибрежномъ пескѣ не перенесла бы перваго луча солнца. Она поощряла вкусы сына, принося ему испанскіе или итальянскіе романсы, книги сонетовъ и стиховъ. Библіотека кардинала д'Эрувилля сдѣлалась достояніемъ Этьена и чтеніе наполнило его жизнь. Каждое утро ребенокъ находилъ свой уединенный уголокъ украшеннымъ красивыми душистыми цвѣтами самыхъ богатыхъ оттѣнковъ. Слабое здоровье не позволяло ему слишкомъ долго отдаваться чтенію; оно прерывалось наивными размышленіями, заставлявшими его оставаться но цѣлымъ часамъ передъ его милыми цвѣтами, этими безмолвными собесѣдниками. Иногда, сидя въ расщелинѣ скалы и наблюдая какъ растетъ мохъ или водяное растеніе, онъ подолгу съ любовью наблюдалъ за ними и искалъ въ нихъ поэтическаго вдохновенія. Онъ часто любовался, не стремясь и не желая объяснять своего удовольствія, темными, тонкими жилками лепестковъ, изяществомъ и богатствомъ золотистыхъ, лазуревыхъ, зеленыхъ или лиловатыхъ тоновъ, прекрасными разнообразными формами чашечекъ и листьевъ, ихъ матовыми, бархатистыми тканями, разрывавшимися такъ же легко, какъ могло разорваться его сердце при малѣйшемъ волненіи. Позднѣй, будучи столько же мыслителемъ, сколько поэтомъ, онъ сталъ подмѣчать удивительное разнообразіе природы, и находилъ въ этомъ указанія на ея драгоцѣнныя свойства. Съ каждымъ днемъ онъ дѣлалъ успѣхи въ толкованіи Божественнаго Слова, запечатлѣвшагося на каждой бездѣлицѣ этого міра. Упорные тайные поиски истины въ невѣдомомъ мірѣ придавали отпечатокъ безплодности его созерцательной жизни. Этьенъ проводилъ цѣлые дни, лежа на пескѣ, чувствуя себя счастливымъ поэтомъ, самъ того не сознавая. Внезапное появленіе золотистаго жучка, отраженіе солнца въ океанѣ, волненіе обширныхъ, прозрачныхъ, какъ зеркало, водъ, раковина, морской наукъ, все становилось событіемъ и радостью для его неопытной души. Ожиданіе встрѣчъ съ матерью, шуршаніе ея платья, поцѣлуи, разговоръ съ ней такъ сильно волновали его, что малѣйшее запаздываніе, самый ничтожный страхъ причиняли ему изнурительную лихорадку. Онъ, казалось, состоялъ изъ одной души, и чтобы чрезмѣрныя душевныя волненія не разрушали его слабаго, постоянно страдающаго тѣла, Этьену необходимы были тишина, ласки, спокойная природа и привязанность женщины. Все это было въ его распоряженіи: мать любила и ласкала его, а цвѣты и книги придавали его уединенію разнообразіе, которое наполняло его маленькое царство постоянно новой для него прелестью.
Этьенъ пользовался всѣми преимуществами этой невинной тихой жизни и всѣмъ ея поэтическимъ разнообразіемъ. Ребенокъ съ виду и взрослый по уму, онъ былъ одинаково чистъ душою и тѣломъ. Благодаря стараніямъ матери и образу своихъ занятій, онъ переживалъ волненія только въ области мысли. Его жизненная дѣятельность сосредоточилась въ духовномъ мірѣ вдали отъ общества, которое могло заставить его страдать и даже убить. Онъ жилъ только сердцемъ и умомъ. Благодаря чтенію, онъ познакомился съ мнѣніями ученыхъ того времени, невольно заинтересовался тайнами, управляющими міромъ, и старался найти имъ разгадку въ окружающей его природѣ. Онъ съ дѣтства предался наукамъ, которыя наиболѣе соотвѣтствовали его уму и давали пишу его нѣжной душѣ, но, къ сожалѣнію, онѣ только увеличили его страданія въ тотъ день, когда страсть зародилась въ его сердцѣ. Иногда Жаннѣ де-Сенъ-Савенъ приходила мысль о подобномъ несчастій, но она успокоивалась, вспоминая о печальной судьбѣ, ожидавшей сына. Она надѣялась, что постриженіе спасетъ Этьена отъ еще болѣе горькой участи и, такимъ образомъ, всѣ радости этой несчастной матери были отравлены.
"Онъ сдѣлается кардиналомъ,-- думала она,-- будетъ покровительствовать искусствамъ и жить ради нихъ. Онъ полюбитъ искусство вмѣсто женщины и оно никогда не измѣнитъ ему".
Но рѣдкія минуты радости герцогини всегда омрачались грустными мыслями о странномъ положеніи Этьена въ семьѣ. Оба брата вышли уже изъ дѣтскаго возраста, не зная, не видя другъ друга и не подозрѣвая о существованіи соперника. Герцогиня долго надѣялась, во время отсутствія мужа, свести братьевъ при торжественной обстановкѣ и повліять на нихъ своею привязанностью. Она льстила себя надеждой, что сумѣетъ возбудить любовь Максимиліана къ Этьену и внушить ему, насколько онъ долженъ былъ защищать и заботиться о старшемъ больномъ братѣ за отреченіе отъ правъ, которому тотъ подчинился и свято хранилъ, несмотря на то, что оно было вынуждено. Но эта надежда, такъ долго утѣшавшая ее, должна была исчезнуть. Герцогиня не только оставила мысль возбудить благодарность въ младшемъ сынѣ, но даже стала бояться ихъ встрѣчи еще болѣе, чѣмъ встрѣчи Этьена съ отцомъ. Злобный и вѣрившій только всему дурному, Максимиліанъ могъ вообразить, что Этьенъ потребуетъ когда-нибудь правъ, отъ которыхъ отказался и, во избѣжаніе такого случая, онъ готовъ былъ бы бросить его въ море съ камнемъ на шеѣ. Ни одинъ еще сынъ не питалъ такъ мало уваженія къ матери, какъ Максимиліанъ. Едва начавъ разсуждать, онъ замѣтилъ, что герцогъ не уважалъ своей жены. Впрочемъ, старикъ заботился еще слегка о сохраненіи приличій въ своихъ отношеніяхъ къ герцогинѣ, но сынъ, пользовавшійся полной свободой и несдерживаемый отцомъ, причинялъ ей тысячи огорченій. Кромѣ того Бертранъ постоянно слѣдилъ, чтобы Максимиліанъ не увидѣлъ Этьена, рожденіе котораго тщательно скрывалось. Всѣ служащіе въ замкѣ искренно ненавидѣли маркиза Сенъ-Северъ, титулъ, который носилъ Максимиліанъ, а нѣкоторые знали о существованіи старшаго брата и смотрѣли на него, какъ на мстителя, котораго готовитъ Богъ. Такимъ образомъ, будущее Этьена было сомнительно: онъ могъ подвергнуться преслѣдованіямъ брата! У бѣдной герцогини не было родныхъ, которымъ она могла бы поручить любимаго сына. Ей казалось, что Этьенъ могъ обвинить ее, если когда-нибудь въ римской пурпуровой одеждѣ онъ пожелаетъ быть отцомъ. Эти мысли, эту грустную жизнь, полную тайныхъ страданій, можно было сравнить съ смертельною болѣзнью, которую стараются продлить строгимъ режимомъ. Ея сердце требовало умѣлаго обращенія, а тѣ люди, которые окружали герцогиню, были совершенно неспособны къ нѣжности. Сознаніе, что старшій сынъ человѣкъ съ сердцемъ, съ геніальнымъ умомъ, между тѣмъ какъ младшій, отъявленный негодяй, безъ всякихъ дарованій, долженъ былъ носить герцогскую корону и продолжать ихъ поколѣніе, убивало герцогиню. Кроткая Жанна де-Сенъ-Савенъ была неспособна проклинать: она только страдала и плакала. Часто, поднимая глаза къ небу, она просила у Бога отчета въ этомъ строгомъ приговорѣ. Ея глаза наполнялись слезами, когда она думала, что послѣ ея смерти, сынъ останется круглымъ сиротой и очутится во власти грубаго, безчестнаго брата. Столько сдержанныхъ волненій, незабытая первая любовь, непонятое никѣмъ горе -- она скрывала отъ сына свои страданія,-- тревожныя радости и безпрерывныя непріятности подорвали ея жизненныя силы и развили болѣзненную слабость, которая усиливалась съ каждымъ днемъ. Наконецъ, послѣдній ударъ ускорилъ болѣзнь герцогини: она постаралась убѣдить мужа относительно воспитанія Максимиліана, но была отстранена и, такимъ образомъ, лишилась возможности искоренить ужасныя наклонности этого ребенка. Для нея наступилъ періодъ быстраго истощенія, и эта болѣзнь повлекла за собой назначеніе Бовулуара врачемъ дома д'Эрувиллей и всей Нормандіи. Прежній костоправъ переселился въ замокъ. Въ то время подобныя мѣста занимались учеными, которые находили тамъ необходимыя удобства для выполненія своихъ работъ и вознагражденіе, нужное для ихъ трудовой жизни. Бовулуаръ давно уже желалъ занять такое положеніе, такъ какъ его знанія и состояніе пріобрѣли ему многочисленныхъ озлобленныхъ враговъ. Несмотря на покровительство знатной семьи, которой онъ оказалъ услугу, незадолго передъ тѣмъ онъ былъ вовлеченъ въ уголовный процессъ, и только вмѣшательство управителя Нормандіи могло остановить преслѣдованія. Герцогъ не раскаялся въ томъ, что оказалъ покровительство бывшему костоправу: Бовулуаръ спасъ маркиза Сенъ-Северъ отъ болѣзни, настолько опасной, что всякій другой отказался бы отъ леченія.
Но рана герцогини была нанесена слишкомъ давно, чтобы ее можно было залечить, тѣмъ болѣе, что ее безпрестанно раздражали. Скоро долженъ былъ наступить конецъ этого ангела, который послѣ столькихъ страданій могъ ожидать лучшей участи. Съ приближеніемъ смерти у герцогини обнаружились тяжелыя предчувствія. "Что будетъ безъ меня съ моимъ бѣднымъ сыномъ?" Съ каждымъ часомъ эта мысль возвращалась къ ней, какъ морская волна вовремя прилива. Наконецъ, принужденная оставаться въ постели, герцогиня стала быстро приближаться къ могилѣ, лишенная возможности видѣться съ сыномъ. Ему запрещено было приходить въ замокъ вслѣдствіе договора, которому онъ обязанъ былъ жизнью. Горе ребенка равнялось горю матери. По тайному внушенію, свойственному сдержаннымъ характерамъ, онъ нашелъ таинственный языкъ для бесѣды съ матерью. Какъ искусный пѣвецъ, онъ изучалъ силу своего голоса и съ грустью пѣлъ подъ ея окнами, когда Бовулуаръ условленнымъ знакомъ объявлялъ, что она одна. Когда-то въ колыбели онъ утѣшалъ мать милыми улыбками; сдѣлавшись поэтомъ, онъ ласкалъ ея слухъ нѣжными мелодіями.
-- Это пѣніе даетъ мнѣ жизнь,-- говорила герцогиня Бовулуару, вдыхая воздухъ, въ которомъ звучалъ голосъ Этьена,
Наконецъ, настала минута, когда долженъ былъ начаться долгій трауръ для пр о клятаго сына Уже нѣсколько разъ ему приходилось наблюдать таинственную связь между своими тревогами и волненіями океана. Тайныя науки, въ которыхъ толковалось пророческое значеніе явленій природы, дѣлали для него этотъ феноменъ еще болѣе краснорѣчивымъ, чѣмъ для всякаго другого. Въ тотъ роковой вечеръ, когда онъ послѣдній разъ увидѣлъ свою мать, океанъ, какъ ему показалось, странно волновался. Движеніе воды указывало на внутреннюю работу моря: оно поднималось большими волнами, которыя разбивались съ зловѣщимъ шумомъ, напоминавшимъ жалобный вой собакъ. Этьенъ невольно сказалъ себѣ:
-- Что оно хочетъ отъ меня? Оно содрогается и стонетъ, какъ живое! Моя мать часто разсказывала мнѣ, что океанъ страшно шумѣлъ въ ту ночь, когда я родился. Что же случится со мной теперь?