Утромъ, черезъ нѣсколько часовъ, герцогиня умерла, оплакиваемая всѣми, до послѣднихъ слугъ, которые, вмѣсто всякой похвалы сказали на ея могилѣ, что она была прислана къ нимъ Богомъ.
Этьеномъ овладѣло самое тяжелое, самое продолжительное и при этомъ безмолвное горе. Онъ не бѣгалъ болѣе по скаламъ, не чувствовалъ въ себѣ силы ни читать, ни пѣть. Онъ рѣдко плакалъ и цѣлыми днями оставался въ расщелинѣ скалы, равнодушный къ погодѣ, неподвижный, пригвожденный къ граниту, какъ росшій тамъ мохъ; онъ погружался въ размышленія, необъятныя, безконечныя, какъ океанъ, и, какъ океанъ, его мысли принимали тысячу различныхъ формъ, становясь то спокойными, то бурными и ужасными. Это было болѣе, чѣмъ горе, эта была новая жизнь, неумолимый рокъ, постигшій это прелестное созданье, которому не суждено было болѣе радоваться. Бываютъ скорби, которыя напоминаютъ кровь, попавшую въ проточную воду и сразу окрашивающую всю поверхность, но вновь набѣгающая волна снова возвращаетъ ей прежнюю чистоту; у Этьена же былъ отравленъ самый источникъ, и каждая волна времени приносила одинаковое количество горечи.
Несмотря на преклонный возрастъ, Бертранъ продолжалъ завѣдывать конюшнями, и не утрачивалъ значенія въ замкѣ. Его помѣщеніе находилось вблизи того домика, гдѣ скрывался Этьенъ, и, такимъ образомъ, онъ могъ безпрерывно наблюдать за нимъ съ любовью и преданностью стараго солдата. Онъ смягчалъ свою суровость, говоря съ бѣднымъ ребенкомъ; когда шелъ дождь, онъ нѣжно уводилъ его въ домъ, и старался разсѣять его задумчивость. Желаніе замѣнить герцогиню возбудило въ немъ самолюбіе, и, такимъ образомъ, ребенокъ встрѣчалъ, если не прежнюю любовь, то прежнее вниманіе; Этьенъ безъ жалобы и сопротивленія принималъ заботы слуги, но слишкомъ много связей было порвано между пр о клятымъ сыномъ и остальными людьми, чтобы сильная привязанность могла снова возродиться въ его сердцѣ. Онъ невольно позволялъ заботиться о себѣ, становясь постепенно твореніемъ среднимъ между человѣкомъ и растеніемъ. Съ чѣмъ можно сравнить существо, которому незнакомы были ни общественные законы, ни ложныя мірскія чувства, которое сохранило прелесть невинности и подчинялось только движенію своего сердца? Но тѣмъ не менѣе, несмотря на мрачную задумчивость, онъ скоро почувствовалъ потребность любить, имѣть другое близкое существо, другую душу, принадлежащую ему. Но, отдѣленному почти необходимой преградой отъ остального міра, ему трудно было встрѣтить человѣка, который, подобно ему, обратился бы въ цвѣтокъ. Стараясь найти живое существо, которому онъ могъ повѣрять свои мысли и жить его жизнью, онъ кончилъ тѣмъ, что полюбилъ океанъ. Море казалось ему одушевленнымъ и мыслящимъ. Видя постоянно передъ собой это великое творенье, котораго скрытыя чудеса такъ рѣзко отличались отъ земныхъ, онъ открылъ причины многихъ таииственныхъ явленій. Освоившись съ колыбели съ безконечнымъ водянымъ пространствомъ, онъ внималъ чудной поэзіи, которая слышалась ему съ моря и неба. Онъ находилъ разнообразіе въ этой громадной картинѣ, казавшейся съ виду такой монотонной. Какъ всѣ люди, у которыхъ душа преобладаетъ надъ тѣломъ, онъ былъ дальнозорокъ и на далекомъ разстояніи съ удивительною легкостью, безъ всякаго напряженія, могъ схватывать самую мимолетную черту, малѣйшее колебаніе воды. Даже при полномъ спокойствіи онъ находилъ многочисленные оттѣнки на морѣ, которое, какъ лицо женщины, принимало выраженія то задумчивости, то улыбки, то каприза: тамъ, зеленое и мрачное, здѣсь, сіяющее и лазоревое, оно то сливалось своей блестящей полосой съ неопредѣленномъ свѣтомъ на горизонтѣ, то мирно колыхалось подъ золотистыми облаками. При закатѣ солнца, когда волны покрывались красноватымъ блескомъ, какъ пурпуровымъ покрываломъ, ему казалось, что въ природѣ праздновались великолѣпныя празднества. Ему казалось, что море было радостно, живо, игриво; въ полдень, когда оно вздрагивало и переливалось на солнцѣ тысячами ослѣпительныхъ граней, оно вызывало въ немъ необъяснимую грусть и заставляло плакать, когда угрюмое, тихое и грустное, оно отражало небеса, покрытыя облаками. Онъ проникъ въ безмолвную рѣчь этого великана. Приливъ и отливъ были для него мелодичнымъ дыханіемъ, котораго каждый вздохъ выражалъ новыя чувства, и онъ понималъ ихъ тайный смыслъ. Ни одинъ морякъ, ни одинъ ученый не могъ лучше его предсказать самое ничтожное волненіе океана, самое легкое измѣненіе его поверхности. По тому, какъ волны набѣгали на берегъ, онъ угадывалъ зыбь, бурю, шквалъ и силу прилива. Когда по небу разстилался покровъ ночи, онъ продолжалъ смотрѣть на море при надвигавшихся сумеркахъ и бесѣдовалъ съ нимъ. Онъ принималъ участіе въ его разнообразной жизни и испытывалъ въ душѣ настоящую бурю, когда оно свирѣпѣло. Онъ узнавалъ его гнѣвъ по рѣзкому свисту; онъ стремился съ громадными волнами, которыя разбивались о скалы, осыпая ихъ тысячами брызгъ; онъ чувствовалъ себя безстрашнымъ и неумолимымъ, кажъ оно; онъ подражалъ его мрачному молчанію и неожиданнымъ милостямъ! Онъ обручился съ моремъ: оно было его повѣреннымъ, его другомъ. Утромъ, приходя на скалы, по блестящему мелкому, прибрежному песку онъ, по одному взгляду, узнавалъ настроеніе океана. Ему внезапно представлялись различныя видѣнія, и онъ мысленно виталъ надъ этой громадной водной поверхностью, какъ ангелъ, слетѣвшій съ неба.
Если радостная, шаловливая, бѣловатая дымка окутывала океанъ тонкою сѣтью, какъ покрывало на челѣ новобрачной, онъ слѣдилъ за его измѣнчивыми движеніями съ радостью влюбленнаго и видя его по утрамъ кокетливымъ, какъ женщина, бывалъ очарованъ, какъ супругъ, который видитъ вновь свою жену и наслаждается ея красотой. Мысли Этьена, соединяясь съ этой великой божественной идеей, утѣшали его въ уединеніи, и населяли фантазіями его тѣсную пустыню. Наконецъ, онъ кончилъ тѣмъ, что сталъ угадывать по движенію моря его тайную связь съ небесной системой и понялъ природу во всемъ ея гармоническомъ сочетаніи, начиная съ былинки до блуждающихъ свѣтилъ, которыя, какъ зерна, унесенныя вѣтромъ, стараются удержаться въ воздушномъ пространствѣ. Чистый, какъ ангелъ, чуждый мыслей, унижающихъ человѣка, наивный, какъ дитя, онъ жилъ, какъ чайка, какъ цвѣтокъ, среди поэтическихъ образовъ своего воображенія, предаваясь наблюденіямъ надъ тайными явленіями природы, глубина которой ему одному была доступна.
Странная связь человѣка и природы! Онъ то молитвою возносится къ Богу, то, покорный и кроткій, отдается тихому животному счастью. Звѣзды казались Этьену ночными цвѣтами; солнце было его отцомъ, птицы -- друзьями. Ему всюду казалась душа его матери: часто онъ видѣлъ ее въ облакахъ, говорилъ съ ней, и ихъ сношенія проявлялись небесными явленіями: бывали дни, когда онъ слышалъ ея голосъ, любовался ея улыбкой, и иногда ему казалось, что онъ не терялъ ее. Богъ далъ ему мужество древнихъ отшельниковъ, одарилъ его внутреннимъ чувствомъ, съ помощью котораго онъ могъ проникать въ смыслъ многихъ явленій. Необыкновенная нравственная сила давала ему возможность идти впереди другихъ по таинственному пути безсмертныхъ твореній. Скорбь и страданія связывали его съ духовнымъ міромъ; онъ погружался въ него, надѣясь, благодаря своей любви, найти тамъ снова свою мать, и осуществлялъ, такимъ образомъ, символическое предпріятіе Орфея. Онъ мысленно уносился съ своей скалы, виталъ надъ океаномъ съ одного конца горизонта до другого и старался заглянуть въ будущую жизнь. Часто его охватывалъ невольный сонъ въ то время, когда онъ сидѣлъ, притаясь на днѣ глубокой пещеры, причудливо образовавшейся въ расщелинѣ гранита. Слабые теплые лучи солнца проникали черезъ скважины и освѣщали красивый морской мохъ, покрывавшій стѣны этого убѣжища, этого гнѣздышка морской птицы. Только солнце, его единственный повелитель, говорило ему, что онъ спалъ, и считало часы, въ продолженіе которыхъ для него не существовали ни морскіе виды, ни золотистый песокъ, ни раковины! Ему представлялись при яркомъ дневномъ свѣтѣ громадные города, о которыхъ онъ читалъ въ книгахъ; онъ съ удивленіемъ, но безъ зависти, смотрѣлъ на дворцы, королей, сраженія, людей и памятники. Эти мечты среди дня дѣлали еще болѣе дорогими для него цвѣты, облака, солнце и чудныя гранитныя скалы. Чтобы привязать его къ уединенной жизни, казалось, какой-то ангелъ открывалъ ему радости духовнаго міра и тяжелые удары, ожидавшіе его въ общественной жизни. Онъ чувствовалъ, что его сердце скоро разорвалось бы въ этомъ людскомъ океанѣ и погибло бы разбитое, какъ жемчужина, которая при выходѣ принцессы падаетъ съ ея прически въ уличную грязь.
Какъ умеръ сынъ
Въ 1617 году, черезъ двадцать съ небольшимъ лѣтъ послѣ той ужасной ночи, когда родился Этьенъ, семидесятишестилѣтній герцогъ д'Эрувилль, старый, дряхлый, едва живой, сидѣлъ при закатѣ солнца въ громадномъ креслѣ передъ готическимъ окномъ своей спальни, на томъ мѣстѣ, гдѣ когда-то графиня звуками рога тщетно взывала о помощи людей и неба. Его можно было принять за выходца изъ могилы: энергичное лицо, утратившее вслѣдствіе, страданій и лѣтъ зловѣщій видъ, казалось тусклымъ пятномъ въ сравненіи съ длинными прядями сѣдыхъ волосъ, падавшихъ вокругъ его лысой головы. Воинственность и фанатизмъ, сдерживаемые религіознымъ чувствомъ, еще блистали въ его желтоватыхъ глазахъ. Набожность придавала монашескій обликъ этому лицу, когда-то столь суровому и теперь покрытому морщинами, смягчавшими его выраженіе. Лучи заходящаго солнца слабо окрашивали красноватымъ свѣтомъ эту еще мощную голову. Слабое неподвижное тѣло, закутанное въ коричневую одежду, и усталая поза указывали на однообразное существованіе и ужасный покой, наступившій теперь для этого человѣка, нѣкогда столь предпріимчиваго, мстительнаго и дѣятельнаго.
-- Довольно!-- сказалъ онъ священнику, который, стоя въ почтительной позѣ передъ своимъ повелителемъ, читалъ ему Евангеліе. Герцогъ напоминалъ стараго ручного льва, который, несмотря на дряхлость, еще полонъ величія. Онъ обратился къ другому сѣдому старику и, протягивая ему похудѣвшую, покрытую рѣдкими волосами, жилистую, но еще сильную руку, воскликнулъ:
-- Ну, костоправъ, посмотрите, каковъ я сегодня!
-- Все идетъ прекрасно, господинъ герцогъ, лихорадки нѣтъ и вы еще долго проживете.