-- Честное слово, ты похожъ на мою Жанну, мое бѣдное дитя,-- говорилъ онъ.-- Скажи мнѣ, что тебѣ нравится; я дамъ тебѣ все, чего ты пожелаешь. Будь только сильнымъ и здоровымъ! А научу тебя ѣздить верхомъ на лошади, которая такъ же кротка и добра, какъ ты. Тебя ничто не будетъ безпокоить. Клянусь Богомъ, кругомъ все будетъ преклоняться предъ тобой, какъ тростникъ отъ вѣтра! Я дамъ тебѣ безграничную власть. Я самъ буду повиноваться тебѣ, какъ божеству!
Скоро отецъ принесъ сына въ роскошную комнату, въ которой когда-то протекла грустная жизнь его матери. Этьенъ прислонился къ окну, изъ котораго мать подавала знаки, когда уѣзжалъ ихъ притѣснитель; теперь этотъ послѣдній, не отдавая себѣ отчета въ причинахъ, дѣлался его рабомъ, напоминая собой гигантовъ, которыхъ могущество феи заставляло служить молодому принцу. Этой феей былъ феодализмъ. Когда Этьенъ увидѣлъ снова грустную комнату, изъ которой онъ впервые взглянулъ на океанъ, на его глазахъ навернулись слезы. Воспоминанія о долгомъ несчастій, о радостяхъ, которыя онъ вкусилъ, благодаря единственной испытанной имъ любви къ матери, сразу ожили въ его сердцѣ. Необыкновенное волненіе охватило этого ребенка, привыкшаго къ созерцательной жизни, такъ же какъ другіе привыкаютъ къ свѣтскимъ развлеченіямъ.
-- Будетъ ли онъ жить?-- спросилъ старикъ, удивленный слабостью своего наслѣдника, на котораго онъ боялся дышать.
-- Я буду въ состояніи жить только здѣсь,-- просто отвѣтилъ Этьенъ, слышавшій его слова.
-- Хорошо, эта комната будетъ твоей, дитя мое.
-- Что это,-- спросилъ Этьенъ, услышавъ, что придворные собирались въ залъ, въ которомъ герцогъ велѣлъ имъ собраться, чтобы представить сына, не сомнѣваясь въ успѣхѣ послѣдняго.
-- Пойдемъ,-- отвѣтилъ отецъ, взявъ его за руку и уводя въ большой залъ.
Въ то время владѣтельные герцоги или пэры, какъ д'Эрувилль, несшіе повинности и управлявшіе провинціями, вели почти царственный образъ жизни; младшіе представители ихъ рода не гнушались служить имъ. У нихъ былъ штатъ, офицеры и начальники ихъ ротъ значили то же самое, что въ настоящее время адъютанты при маршалахъ. Нѣсколько лѣтъ позднѣй кардиналъ Ришелье имѣлъ личную гвардію. Многіе принцы, связанные родствомъ съ королевскимъ домомъ, Гизы, Конде, Неверы, по обычаю исчезнувшаго рыцарства, имѣли пажами сыновей наиболѣе знатныхъ дворянъ. Состояніе и старинное нормандское происхожденіе, на которое указывало его имя (hems villa -- домъ господина), позволили герцогу д'Эрувиллю подражать роскоши людей, стоявшихъ ниже его: д'Эпернонамъ, Люинь, Баланьи, д'О, Дамэ, которые, хотя и считались въ то время выскочками, но тѣмъ не менѣе вели царственный образъ жизни. Такимъ образомъ, люди, находившіеся на службѣ у герцога, представляли для Этьена величественное зрѣлище. Д'Эрувилль взошелъ на эстраду, возвышавшуюся на нѣсколько ступеней подъ деревяннымъ, скульптурнымъ балдахиномъ, и сѣлъ на кресло, съ котораго правители нѣкоторыхъ провинцій произносили иногда приговоры, послѣдніе слѣды феодализма, исчезнувшіе во время правленія Ришелье. Подобнаго рода троны, напоминавшіе церковныя скамьи, представляютъ теперь изъ себя любопытную рѣдкость. Войдя на это возвышеніе рядомъ съ старымъ отцомъ, Этьенъ вздрогнулъ, увидѣвъ, что на него устремлены всѣ глаза.
-- Не бойся,-- сказалъ герцогъ, наклонивъ свою лысую голову къ самому уху сына,-- это все наши люди.
При слабомъ свѣтѣ заходившаго солнца, лучи котораго обливали красноватымъ свѣтомъ окно зала, Этьенъ увидѣлъ судью, вооруженныхъ войсковыхъ начальниковъ, въ сопровожденіи солдатъ, конюшихъ, капелановъ, секретарей, врача, мажордома, преддверниковъ, управляющаго, стрѣлковъ, лѣсничихъ, всю дворню и всѣхъ слугъ. Несмотря на ихъ почтительность, вызванную страхомъ, который внушалъ старикъ всѣмъ, служившимъ подъ его начальствомъ или жившимъ въ его владѣніяхъ, слышался глухой шумъ, возбуждаемый любопытствомъ ожиданія. Сердце Этьена жалось отъ этого шума и онъ впервые испыталъ вліяніе тяжелой атмосферы зала, въ которомъ дышала такая многочисленная толпа. Воспитанный на чистомъ и здоровомъ морскомъ воздухѣ, онъ скоро почувствовалъ себя дурно. Ужасное сердцебіеніе, причиной котораго былъ врожденный порокъ этого органа, прерывало его дыханіе въ ту минуту, когда его отецъ, какъ престарѣлый величественный левъ, произносилъ слѣдующую краткую рѣчь: