* Этотъ любопытный очеркъ французскихъ провинціальныхъ нравовъ взять изъ длинной и чрезмѣрно растянутой повѣсти Г. Бальзака, которая была напечатана въ La Chronique de Paris, подъ заглавіемъ Les illusions perdues. Мѣсто, которое мы здѣсь приводимъ, есть лучшее въ цѣломъ сочиненіи, и одно оно исполнено общей занимательности. Прочіе характеры и описанія слишкомъ мѣстны или относятся къ грязному быту людей весьма низкаго званія.
Ангулемъ -- городъ старый, выстроенный на вершинъ скалы, которая, возвышаясь въ видъ сахарной головы, владычествуетъ надъ окрестными полями, гдѣ извивается Шаранта. Скала примыкаетъ къ длинному холму, который отрывисто оканчивается ею на большой дорогѣ изъ Парижа въ Бордо и составляетъ родъ мыса, обложеннаго тремя живописными долинами. Прежняя важность этого города, во времена войнъ за религію, доказывается его укрѣпленіями, воротами и остатками цитадели, которая стояла на самой маковкѣ скалы. По мѣстоположенію своему, Ангулемъ былъ важнымъ стратегическимъ пунктомъ и для католиковъ и для кальвинистовъ; но то самое, что составляло нѣкогда его силу, сдѣлалось нынче причиною его слабости; потому что укрѣпленія его и крутизна скалы, на которой стоитъ онъ, не позволяютъ ему распространяться вдоль Шаранты и осуждаютъ его на пагубную неподвижность. Въ то время, когда происходила исторія, которую мы разсказываемъ, Французское правительство пыталось двинуть Ангулемъ къ сторонъ холма, выстроивъ на немъ домъ префектуры, морское училище, военныя заведенія и проложивъ дороги. Но купечество еще прежде избрало другое мѣсто. Съ давняго уже времени мѣстечко Flloumcau, то есть, Подолъ {Знающіе мѣстоположеніе Кіева, и взаимныя отношенія двухъ тамошнихъ городовъ, верхняго, или "Пещерскаго", и нижняго, или Подола, найдутъ разительное сходство между Кіевомъ и Ангулемомъ. Мы даже рѣшились, по-этому, перевесть l'homeau подоломъ.}, разросталось какъ кучка грыбовъ у подошвы скалы, по берегамъ рѣки, вдоль которой идетъ большая дорога изъ Парижа въ Бордо. Всѣмъ извѣстны знаменитыя Ангулемскія бумажныя фабрики, которыя лѣтъ триста назадъ учредились на Шарантѣ и ея притокахъ, и до-сихъ-поръ снабжаютъ по'чти всю Европу бумагою, изъ которой дѣлаются игральныя карты. Правительство основало на Рюэлѣ главный свой заводъ, на которомъ отливаются флотскія орудія. Почтамтъ, контора транспортовъ и дилижансовъ, кузницы, трактиры, вообще всѣ отрасли промышлености, которыя живутъ большою дорогою и рѣкою, скопились у подошвы скалы, на которой стоить Аигулемъ, чтобы не взбираться на его вершину. Само собою разумѣется, что кожевенные заводы, прачешныя, и всѣ другія заведенія, которыя имѣютъ нужду въ водѣ, расположились также по Шарантѣ; потомъ водочные магазины, анбары сырыхъ произведеній, которыя привозятся по рѣкѣ и вся транзитная торговля усѣяли берега Шаранты. Такимъ образомъ Подолъ сдѣлался городомъ богатымъ и промышленымъ, вторымъ Ангулемомъ, который завидовалъ верхнему, гдѣ остались епископскій домъ, присутственныя мѣста и вся Ангулемская аристократія. Несмотря на свою дѣятельность и безпрерывно возрастающее богатство, Подолъ составляетъ только предмѣстіе Ангулема. Вверху дворянство и власти, внизу, купечество и деньги. Верхній городъ и нижній городъ терпѣть не могутъ другъ друга, и трудно рѣшить, который изъ нихъ болѣе ненавидитъ своего соперника.
Большая часть домовъ въ Верхнемъ Ангулемѣ занята фамиліями дворянскими, или старинными мѣщанскими, которыя живутъ своими доходами: все это составляетъ туземную націю, въ которую посторонніе никогда не принимаются; семейство, прибывши изъ какой-нибудь сосѣдней провинціи, съ трудомъ признается мѣстнымъ даже и тогда, когда оно лѣтъ двѣсти прожило въ Верхнемъ Ангулемѣ и вступило въ свойство съ одною изъ первобытныхъ фамилій; въ глазахъ туземцевъ оно всё какъ-будто заѣзжее. Префекты, областные казначеи, директоры сборовъ, однимъ словомъ всѣ правительственныя лица, которыя слѣдовали одни за другими въ послѣдніе сорокъ лѣтъ, старались образовать эти старинные роды, засѣвшіе на своей скалѣ какъ стая осторожныхъ галокъ; все было напрасно: спѣсивые туземцы ѣздили къ нимъ на вечера и обѣды, но къ себѣ ихъ никогда не принимали. Насмѣшливыя, завистливыя, скупыя, эти семейства женятся только между собою и построились въ карей, чтобы никого не впускать и не выпускать; они не знаютъ, и не хотятъ знать, новѣйшихъ изобрѣтеній роскоши; для нихъ послать мальчика въ Парижъ учиться, всё равно, что погубить его, что впрочемъ доказываетъ осмотрительность этихъ роялистскихъ домоoвъ, которые весь свой вѣкъ остаются такъ-же неподвижными какъ ихъ городъ и скала. Между-тѣмъ Ангулемъ славится по всѣмъ окрестнымъ провинціямъ своими воспитательными заведеніями; изъ сосѣднихъ городовъ присылаютъ дѣвушекъ въ тамошніе монастыри и пенсіоны.
Само собою разумѣется, что духъ кастъ имѣетъ сильное вліяніе на чувства, которыми раздѣляются между собою Ангулемъ и Подолъ. Тамошнее купечество богато, а дворянство вообще бѣдно и одно мститъ другому презрѣніемъ. Ангулемскіе мѣщане пристали къ дворянамъ. Купецъ верхняго города съ презрѣніемъ говоритъ о купцѣ предмѣстья: "Подольскій!" Такимъ образомъ благородное Ангулемское общество сдѣлалось самымъ недоступнымъ во всей Франціи. Не далѣе какъ за нѣсколько лѣтъ житель Подола былъ еще родъ паріи въ Ангулемѣ.
Между-тѣмъ одинъ молодой Подольскій, не дворянинъ и не богачъ, а просто факторъ дрянной типографіи, -- ихъ было въ Ангулемѣ только двѣ, и эта считалась еще хуже своей сестрицы, факторъ типографіи молодаго Давида Сешара, посѣщалъ домъ госпожи de Баржтонъ, знатнѣйшей изъ Ангулемскихъ дамъ, и былъ принятъ какъ нельзя лучше. Фактора этого звали Люціаномъ Шардономъ.
Отецъ Люціана во время революціи имѣлъ счастіе спасти отъ гилліотины одну молодую дворянку, послѣднюю отрасль древняго дома Рюбамире. Дѣвушка влюбилась въ своего великодушнаго избавителя и они женились, несмотря на обоюдную бѣдность. Щардонъ страстно любилъ свою благородную, прекрасную и добродѣтельную жену.
Онъ тогда служилъ въ арміи хирургомъ, но, получивъ рану, вышелъ въ отставку. Онъ много занимался химіею, и, по склонности къ этой наукѣ, завелъ въ Ангулемѣ аптеку. Смерть застала его на пути къ открытію, котораго онъ доискивался нѣсколько лѣтъ. Ему хотѣлось найти вѣрное средство противъ подагры. Подагрою обыкновенно страдаютъ богачи, а они дорого платятъ за возстановленіе своего здоровья: вотъ почему Шардонъ избралъ для разрѣшенія именно эту задачу.
Онъ съ любовію изучалъ подагру и нашелъ, что единственное лекарство противъ нея есть извѣстнаго рода діета. Съ этимъ онъ поѣхалъ въ Парижъ, чтобы представить свое открытіе на разсмотрѣніе академіи, и умеръ тамъ, не дождавшись рѣшенія. Аптекарь ничего ни жалѣлъ для воспитанія своего сына, который, какъ и всѣ дѣти любви, наслѣдовалъ рѣдкую красоту своей матери. Умирая, Шардонъ оставилъ дѣтей въ нищетѣ и къ несчастію съ воспитаніемъ, сообразнымъ только съ надеждами, которыми онъ всю жизнь свою питался и которыя вмѣстѣ съ нимъ погасли.
Бѣдная вдова принуждена была продать свою аптеку, находившуюся на главной улицѣ Подола. Деньги, вырученныя черезъ эту продажу, доставили ей триста франковъ дохода; этого было мало, чтобъ ей одной пропитаться; но она и дочь ея безропотно покорились судьбѣ и кормились собственными трудами. Мать нанималась смотрѣть за родильницами; ее охотнѣе другихъ брали въ богатые дома, потому что она была женщина образованная, и такимъ образомъ она жила въ людяхъ, ничего не отнимая у дѣтей своихъ, да сверхъ того еще заработывала по тридцати су въ день. Чтобы избавить сына своего отъ горести видѣть мать въ такомъ униженіи, она назвалась мадамъ Шарлоттою. Дочь ея работала у женщины, которая мыла тонкое бѣлье; она получала около двадцати су въ день, и надзирая надъ другими работницами, пользовалась нѣкоторымъ уваженіемъ, и слѣдственно не принадлежала собственно къ классу гризетокъ. Небольшая плата, которою получали мать и дочь, вмѣстѣ съ процентами капитала, вырученнаго отъ продажи аптеки, составляли до тысячи ста франковъ въ годъ. На это онѣ должны были жить, одѣваться и нанимать квартиру. Несмотря на всю ихъ бережливость, этой суммы имъ едва доставало, тѣмъ болѣе, что Луціанъ потреблялъ большую ея часть. Госпожа Шардонъ и дочь ея, Евва, вѣрили въ Луціана, какъ жена Магомета въ своего мужа, и всѣмъ жертвовали, чтобы устроить его будущность. Это бѣдное семейство жило въ Подолѣ, въ тѣсной квартирѣ, которую они нанимали у новаго аптекаря и которая находилась на дворѣ надъ самою лабораторіею. Луціанъ занималъ каморку на чердакѣ.
Поощряемый отцемъ, который страстно любилъ естественныя науки и старался передать эту склонность своему сыну, Луціанъ былъ однимъ изъ лучшихъ учениковъ Ангулемскаго коллегіума и находился въ третьемъ классѣ, въ то время какъ Давидъ Сешаръ оканчивалъ курсъ. Когда отецъ Давида, бывшій въ то время единственнымъ въ Ангулемѣ типографщикомъ, уступилъ жалкое свое заведеніе сыну, котораго онъ приготовлялъ къ тому, чтобы тотъ со временемъ могъ заступить его мѣсто, школьные товарищи случайно встрѣтились. Луціанъ, соскучившись пить изъ грубой чаши нищеты, готовъ уже былъ предпринять какое нибудь отважное намѣреніе, на какія люди рѣшаются только двадцати лѣтъ отъ роду; но Давидъ спасъ его отъ отчаянія, предложивъ выучить его факторскому ремеслу и великодушно назначивъ ему по пятидесяти франковъ въ мѣсяцъ, хотя не имѣлъ ни малѣйшей нужды въ факторѣ. Отецъ назначалъ Луціана къ занятіямъ естественными науками, но онъ однакожъ стремился болѣе къ литературной славѣ. Онъ любилъ поэзію. Давидъ выписывалъ изъ Парижа книги и они вмѣстѣ ихъ читали, дружно ими восхищались. Всего болѣе приводили ихъ въ восторгъ стихотворенія Andr é 'я Chenier, которыя тогда были еще для Ангулема новостью. Давидъ жилъ нѣсколько времени въ Парижѣ и работалъ въ мастерской Дидотовъ; онъ указывалъ Люціану литературные пути, по которымъ надобно итти, чтобы достигнуть знаменитости и славы. Между-тѣмъ, Луціанъ Шардонъ работалъ наборщикомъ и читалъ корректуру циркуляровъ, которые префектъ и меръ печатали въ типографіи Давида Сешара.