Изъ всего вышесказаннаго явствуетъ, что вступленіе аптекарскаго сынка въ знатный домъ госпожи Баржтонъ, было настоящею революціею. Кто жъ произвелъ эту революцію? Lamartine и Victor Hugo, Casimir Delavîgne и Jouy, Béranger и Chateaubriand, Villemain и Aignan, Soumet и Tissot, Etienne и d'Avrigny, Cousin и Michaud, однимъ словомъ всѣ литературныя знаменитости, старыя и новыя, либеральныя и роялистскія. Госпожа Баржтонъ любила искусства и литературу; весь Ангулемъ смѣялся надъ этимъ страннымъ вкусомъ; но мы почитаемъ нужнымъ обрисовать жизнь ея, чтобы оправдать эту женщину, которая родилась, чтобы быть знаменитою и осталась въ неизвѣстности по стеченію неблагопріятныхъ обстоятельствъ и которая своимъ вліяніемъ опредѣлила всю будущую судьбу Люціана.
Господинъ Баржтонъ, внукъ адвоката, который былъ пожалованъ въ дворяне, дотого старался поддержать свѣжее благородство своего имени, что прожилъ все свое имѣніе. У него остался только небольшой маіоратъ, помѣстье Баржтонъ, въ окрестностяхъ Ангулема, которое приносило ему около шести тысячъ франковъ дохода. Въ 1805 году онъ имѣлъ честь жениться на дѣвицѣ Маріи-Луизѣ-Анансѣ Негрпелисъ, дочери столбоваго дворянина, давно забытаго, хотя онъ былъ представителемъ младшей линіи одного изъ древнѣйшихъ домовъ въ южной Франціи. Одинъ изъ предковъ Негрпелиса былъ въ числѣ заложниковъ за Лудовика святаго; но начальникъ старшей линіи этого дома носилъ знаменитую фамилію Эспаръ. Этотъ Г. de Негрпелисъ жилъ въ имѣніи своей жены, небольшомъ помѣстьи близъ Барбезьё, и занимался хозяйствомъ, самъ возилъ на рынокъ хлѣбъ, самъ выдѣлывалъ вино, и наживалъ деньги, смѣясь надъ тѣми, которые смѣялись надъ нимъ. Обстоятельства, довольно рѣдкія въ провинціи, внушили его дочери, которая вышла потомъ за господина де Баржтона, страсть къ музыкѣ и литературѣ. Во время революціи, въ ихъ небольшомъ помѣстьи укрывался аббатъ Ніолланъ. Онъ съ лихвою заплатилъ за гостепріимство, которое оказывалъ ему старый Г. де Негрпелисъ, тѣмъ, что воспиталъ дочь его Анаису, которую сокращенно звали Нансою и которая безъ того была бы предоставлена самой себѣ, или, что еще хуже, попеченіямъ какой нибудь служанки. Аббатъ былъ не только музыкантъ, но имѣлъ большія познанія въ литературѣ, говорилъ по-Италіянски и по-Нѣмецки. Онъ выучилъ дѣвицу Негрпелисъ этимъ двумъ языкамъ и контрапункту, читалъ съ нею лучшія произведенія Французскихъ, Италіянскихъ и Нѣмецкихъ писателей; наконецъ, чтобы разсѣять скуку глубокаго уединенія, на которое осуждали ихъ политическія происшествія того времени, онъ выучилъ ее по-Гречески и по-Латыни и сообщилъ ей нѣкоторое понятіе о естественныхъ научкахъ.
Аббатъ умеръ, и старикъ Негрпелисъ не зналъ что дѣлать съ своею дочерью. Онъ не чувствовалъ въ себѣ силы выдерживать борьбу, которая должна была начаться между его скупостью и духомъ независимости, которымъ исполнена была его, ничѣмъ не занятая, дочь. Несмотря на сельскія свои занятія, Г. де Негрпелисъ, по дворянской спѣси, не хотѣлъ породниться съ низшимъ. Подобно многимъ отцамъ, онъ рѣшился выдать дочь замужъ не для ея благополучія, но для собственнаго своего спокойствія. Ему надобенъ былъ дворянинъ, не очень умный, который не сталъ бы слишкомъ акуратно повѣрять счетовъ по имѣнію матери своей невѣсты, довольно простой и смирный, чтобы Наиса могла вести себя какъ захочетъ, и довольно безкорыстный, чтобы жениться на ней безъ приданаго. Но гдѣ взять зятя, который бы равно былъ пригоденъ и для отца и для дочери? Такой человѣкъ былъ бы фениксомъ зятьевъ. На сихъ основаніяхъ, Г. Негрпелисъ принялся изучать жениховъ во всей провинціи и по справкѣ оказалось, что одинъ только г. де Баржтонъ подходитъ подъ указную мѣру. Г. де Баржтонъ, человѣкъ лѣтъ сорока пяти, порядочно поизтертый разгульною молодостію, не безъ основанія слылъ простакомъ; но у него было довольно здраваго смысла, чтобы управлять своимъ имѣніемъ, и довольно образованности, чтобы жить въ большомъ Ангулемскомъ свѣтѣ, не дѣлая слишкомъ большихъ глупостей и промаховъ. Г. де Негрпелисъ прехладнокровно и преоткровенно объяснилъ своей дочери отрицательныя достоинства образцоваго муженька, котораго онъ пріискалъ и показалъ ей яснѣе бѣлаго дня, какую пользу можетъ она извлечь изъ него и для собственнаго своего благополучія: разтолковалъ ей, что она выйдетъ за знатное имя, можетъ дѣлать изъ мужа что хочетъ, и можетъ даже, если угодно, возвышать его при помощи своей красоты и связей въ Парижѣ. Наиса прельстилась перспективою свободы безъ малѣйшей помѣхи. Г. де Баржтонъ съ своей стороны думалъ, что это для него блестящая партія, потому что тесть скоро оставитъ ему свое помѣстье, на которое онъ посматривалъ осклабяясь духомъ, но между-тѣмъ недогадливый тесть не умиралъ и даже чуть-ли не сбирался со временемъ и сводить любезнаго зятька на кладбище.
Госпожѣ де Баржтонъ было тогда тридцать лѣтъ, а мужу пятьдесятъ восемь; разница тѣмъ болѣе замѣтная, что на видъ ему было лѣтъ семьдесятъ, а она, при случаѣ, могла еще разодѣться дѣвочкой, въ розовомъ, и причесаться à Fenfant. Хотя у нихъ было не болѣе двѣнадцати тысячъ дохода, но ихъ домъ считался въ числѣ шести самыхъ богатыхъ въ Верхнемъ Ангулемѣ, за исключеніемъ только купцовъ и чиновниковъ. Госпожа Баржтонъ ждала наслѣдства, чтобы уѣхать въ Парижъ, а между-тѣмъ необходимость угождать отцу принуждала ихъ жить въ Ангулемѣ, гдѣ блестящія качества ума и непочатыя сокровища сердца Нансы должны были теряться безъ плода и со временемъ превратиться въ смѣшныя слабости. Гордость, не сглаженная обращеніемъ въ большомъ свѣтѣ, дѣлается глупымъ чванствомъ, когда проявляется въ мелочахъ, вмѣсто того, чтобы разширяться въ обширномъ кругѣ возвышенныхъ чувствованій. Восторженность, которая порождаетъ самоотверженіе и творитъ поэтовъ, стиснутая жалкою провинціальною жизнію, обращается въ преувеличеніе. Вдалекѣ отъ сферы, въ которой блестятъ великіе умы, въ которой воздухъ насыщенъ идеями, въ которой все безпрерывно возобновляется -- ученость старѣетъ, вкусъ портится какъ стоячая вода. По недостатку упражненія страсти измельчаются, разсыпаясь по вещамъ ничтожнымъ; въ этомъ заключается причина скупости и злословія, которыми заражена провинціальная жизнь. Пошлыя идеи и жеманное обращеніе пристаютъ наконецъ къ человѣку самому отличному. Такъ погибаютъ люди, рожденные великими и женщины, которыя были бы обворожительны, еслибы могли пользоваться уроками большаго свѣта и наитіемъ умовъ возвышенныхъ.
Госпожа де Баржтонъ, при всякой бездѣлкѣ, бралась за лиру. Конечно, закатъ солнца поэма великая; но не смѣшно ли женщинѣ описывать его высокопарными словами людямъ, совершенно матеріяльнымъ. Она употребляла въ самомъ обыкновенномъ разговоръ безграничныя фразы, нашпигованныя пустозвонными выраженіями. Она пригоршнями разсыпала слова, вытянутыя въ превосходную степень, которыя придавали ея разговору нѣчто монументальное; малѣйшія вещи принимали въ немъ размѣры гигантскіе. И въ то уже время она во всемъ видѣла "типъ, первообразъ, духовность", вездѣ находила "высшіе взгляды", все хотѣла "индивидуализировать, синтетизировать, анализировать, драматизировать, поэтизировать, ангеливировать, неологизировать и отрагичествовать." Притомъ и умъ ея воспламенялся такъ же какъ языкъ. Дифирамбъ былъ безвыходно у нея въ сердцѣ и постоянно на устахъ. При самомъ незначительномъ происшествіи она трепетала, замирала, проникалась энтузіазмомъ до мозга костей своихъ и до внутренней оконечности фибръ. Все для ней было величественно, возвышенно, дивно, необычайно, невообразимо, обворожительно. Она оживлялась, вспыхивала гнѣвомъ, упадала подъ бременемъ унынія, рвалась въ надзвѣздныя пространства, возводила очи къ небу или вперяла взоры въ землю, и свѣтлые глаза ея наполнялись перловыми слезами. Она тратила всю жизнь въ незаслуженномъ удивленіи или безпричинномъ презрѣніи. Она очень постигала пашу Янинскаго; ей хотѣлось бы противостать ему непреодолимою душею въ его сералѣ, и въ идеѣ быть зашитой въ мѣшокъ и брошенной въ море она видѣла нѣчто великое; она завидовала леди Эсѳири Stanhope, степной философкѣ; ей неразъ хотѣлось вступить въ орденъ сестеръ Св. Камиллы, чтобы ѣхать въ Барселону и тамъ умереть отъ желтой горячки, ухаживая за больными: это казалось ей самымъ благороднымъ употребленіемъ женской жизни. Однимъ словомъ, она сгарала жаждою ко всему, кромѣ чистой водицы обыкновенной жизни. Она обожала Лорда Байрона, Жанъ-Жака Руссо, Гёте и всѣ литературныя и драматическія знаменитости. Она плакала о каждомъ несчастіи, воспѣвала всякую побѣду; она боготворила Наполеона побѣжденнаго; ей казалось, что на головѣ человѣка съ геніемъ долженъ быть вѣнецъ изъ лучей, и что поэты, художники и великіе люди не могутъ питаться ни чѣмъ другимъ кромѣ благовонія цвѣтовъ и свѣта солнечныхъ лучей. Многіе, и даже не совсѣмъ глупые люди считали ее чуть-ли не помѣшанною; но нѣкоторымъ проницательнымъ наблюдателямъ все это казалось развалинами великолѣпнаго зданія любви, которое скоро воздвиглось, скоро и обрушилось, -- зданія любви безъ любовника. И они не ошибались. Во времена Французской Имперіи, когда Наполеонъ отправлялся въ Испанію и посылалъ туда цвѣтъ своихъ войскъ, любопытство побудило ее взглянуть на этихъ героевъ, которые, по словамъ журналовъ, должны были возобновить баснословныя дѣянія древнихъ витязей. Города самые скупые и наименѣе приверженные къ правительству, принуждены были угощать императорскую гвардію, которую префекты и меры встрѣчали съ хитросплетенными рѣчами на устахъ. Госпожа де Баржтонъ, пріѣхавъ на балъ, данный однимъ полкомъ городу, влюбилась въ молоденькаго Офицера, простаго поручика, которому хитрый Наполеонъ издали показалъ маршальскій жезлъ. Эта тайная страсть, составлявшая совершенную противоположность съ страстями, которыя въ то время такъ легко возгорались и еще легче погасали, цѣломудренно увѣнчалась смертію. При Ваграмѣ ядро раздробило на груди маркиза Кантъ-Круа портретъ госпожи де Баржтонъ. Ока долго оплакивала этого молодаго человѣка, который въ двѣ кампаніи, воспламененный любовью и славою, сдѣлался полковникомъ. Печаль набросила на лице ея покровъ задумчивости.
Съ тѣхъ поръ она жила одною поэзіею. Творенія знаменитыхъ иностранцевъ, дотолѣ неизвѣстныя во Франціи и изданныя въ 1815--1851 годахъ, и не столь возвышенныя произведенія Французской литературы, которая принялась подражать имъ, украшали ея уединеніе, но не смягчили ни ума ея, ни обхожденія. Она по-прежнему была пряма и сильна, какъ дерево, которое выдержало ударъ грома и не погибло. Величіе ея сдѣлалось высокопарнымъ; привычка владычествовать надъ маленькимъ міромъ придала ей свѣсь и жеманство. Такова была прошлая жизнь госпожи Баржтонъ, исторія холодная, которую я нужнымъ почёлъ разсказать, чтобы объяснить связь ея съ Луціаномъ, который довольно страннымъ образомъ былъ принятъ въ число ея знакомыхъ.
Прошедшей зимою въ Ангулемѣ появился человѣкъ, который нѣсколько оживилъ монотонное общество, покорявшееся госпожѣ Баржтонъ. Прежній директоръ сборовъ умеръ и министръ финансовъ опредѣлилъ на его мѣсто человѣка, который былъ дотого замѣчателенъ приключеніями своей жизни, что самое умѣренное аденское любопытство должно было доставить ему доступъ къ царицѣ высшаго Ангулемскаго общества. Г. дю Шатле, родившійся на свѣтъ безъ этой частицы, въ 1804 году почелъ приличнымъ принять ее. Онъ былъ одинъ изъ тѣхъ любезныхъ молодыхъ людей, которые увернулись отъ конскрипціи, потому что имъ удалось приписаться къ императорскому двору. Онъ началъ свое поприще съ мѣста секретаря при одной принцессѣ; и онъ одаренъ былъ всѣми качествами, необходимыми для этого мѣста. Онъ былъ статенъ, хорошъ, искусный танцоръ, ученый игрокъ на билліардѣ, ловкій въ тѣлесныхъ упражненіяхъ, посредственный актеръ, порядочный пѣвецъ романсовъ, неутомимый рукоплескатель остротамъ, на все готовый, гибкій, завистливый, всезнающій и ничего невѣдающій. Величайшій невѣжда въ музыкѣ, онъ могъ однако жъ кое-какъ акомпанировать дамѣ, которая, по усильнымъ просьбамъ общества, рѣшилась спѣть безъ приготовленія романсъ, который въ мѣсяцъ съ величайшимъ трудомъ выучила. Нисколько не чувствуя поэзіи, онъ смѣло требовалъ десяти минутъ сроку, чтобы сочинить экспромпть, плоскій какъ подносъ, какой-нибудь куплетъ съ рифмами, но безъ мысли. Сверхъ-того Г. дю Шатле былъ мастеръ наполнять грунтъ въ цвѣтахъ, вышитыхъ принцессою и весьма ловко держалъ мотокъ, когда она разматывала шелкъ, разсыпаясь между-тѣмъ въ шуткахъ и разсказахъ, въ которыхъ неблагопристойность была прикрыта газомъ, болѣе или менѣе дирявымъ. Не будучи нисколько живописцемъ, онъ умѣлъ однако жъ скопировать пейзажъ, начертить карандашемъ профиль, набросать костюмъ и разкрасить его. Однимъ словомъ, имѣлъ всѣ маленькіе таланты, которые замѣняютъ существенныя достоинства въ нашемъ обществѣ, въ которомъ женщины имѣютъ несравненно болѣе вліянія на дѣла, чѣмъ какъ обыкновенно полагаютъ.
Онъ выдавалъ себя за знатока въ дипломатіи, наукѣ весьма спокойной въ томъ отношеніи, что, требуя всегдашней скромности, она позволяетъ глупцу не говорить ни слова и ограничиваться таинственнымъ киваніемъ головою.
Несмотря на то, что онъ усердно отправлялъ свою обыкновенную службу и исполнялъ сверхъ-того особыя порученія принцессы, онъ все-таки не попалъ въ государственный совѣтъ; не потому чтобы и онъ не могъ быть какъ другой премилымъ рекетмейстеромъ, по принцесса находила, что лучше всего будетъ, если онъ останется при ней. Однако жъ онъ былъ пожалованъ въ бароны, и отправился въ Кассель чрезвычайнымъ посланникомъ, и дѣйствительно показался тамъ совсѣмъ необыкновеннымъ. Другими словами, Наполеонъ послалъ его дипломатическимъ курьеромъ. Въ то время когда имперія пала, баронъ дю Шатле надѣялся въ скоромъ времени отправиться министромъ ко двору Іеронима, короля Вестфальскаго. Лишившись такимъ образомъ мѣста, какъ онъ говорилъ, фамильнаго посланника, баронъ съ отчаянія отправился съ генераломъ Монриво въ Египетъ. Разныя странныя приключенія разлучили его съ товарищемъ; онъ бродилъ года два изъ одной степи въ другую, отъ племени къ племени; Арабы продавали и перепродавали его, но ни какъ не могли извлечь ни малѣйшей пользы изъ всѣхъ его многочисленныхъ талантиковъ. Наконецъ онъ добрался до владѣній имама Маскатскаго, между-тѣмъ какъ Монриво отправлялся въ Тайгеръ; по счастію, въ Маскатѣ онъ нашелъ Англійскій корабль, готовый къ отплытію, и возвратился въ Парижъ годомъ прежде своего товарища. Недавнія его несчастія, старинныя связи, услуги, оказанныя лицамъ, которыя въ это время были въ силѣ, обратили на него вниманіе президента совѣта, и баронъ дю Шатле получилъ мѣсто сборщика косвенныхъ налоговъ въ Ангулемѣ.
Роль, которую занималъ онъ при особѣ Бонапартовской принцессы, слухъ, что онъ нѣкогда былъ любимцемъ женщинъ, необыкновенныя приключенія его въ путешествіи, долговременныя страданія, все возбуждало любопытство Ангулемскихъ дамъ. Госпожа Баржтонъ, которая, какъ мы уже имѣли честь вамъ докладывать, говорила всегда въ превосходной степени, рѣшилась приглаенть его къ себѣ. Хитрый баронъ явился къ Ангулемской царицѣ и началъ явно за нею ухаживать. Старый волокита ему было уже сорокъ пять лѣтъ находилъ въ этой женщинѣ сокровища, которыми еще никто не пользовался, видѣлъ возможность жениться на ней, когда она сдѣлается богатою вдовушкою, вступить черезъ это въ связь съ дворянскою фамиліею Негрпелисъ, и слѣдственно познакомиться съ графинею Эспаръ, которая могла бы помочь ему снова вступить на политическое поприще. Онъ рѣшился начать правильную осаду. Высокородное Ангулемское дворянство возопило противъ введенія джаура въ Касбу, потому что гостинная госпожи Баржтонъ была святилищемъ высшаго туземнаго общества безъ малѣйшей посторонней примѣси. Одинъ только епископъ бывалъ тамъ въ обыкновенные дни; префекта принимали раза два три въ годъ; главный казначей никакъ не могъ туда пробраться; госпожа Баржтонъ ѣздила къ нему на вечера и концерты, но никогда у него не обѣдала. Не пускать къ себѣ главнаго казначея, и приглашать простаго сборщика податей это казалось Ангулемскимъ правителямъ непостижимымъ низпроверженіемъ всѣхъ законовъ человѣческой іерархіи.