Тѣ, которые могутъ постигнуть мыслію мелочи, обыкновенныя, впрочемъ, во всякой общественной сферѣ, легко поймутъ, съ какимъ уваженіемъ Ангулемскіе граждане смотрѣли на домъ госпожи Баржтонъ. Что касается до Подолянъ, то, разумѣется, что Ангулемскій лувръ былъ для нихъ недосягаемъ, какъ солнце. Впрочемъ, всѣ, которые тамъ собирались, были жалкіе умы, пустыя головы, глупцы, какихъ не отыскать на двадцать миль кругомъ. Политика въ этомъ обществѣ заключалась въ горячей, безтолковой болтовнѣ; Лудовика XVIII эти господа считали чуть-чуть не якобинцемъ. Что касается до женщинъ, то онѣ были большею частію глупы, неловки, не умѣли одѣваться; однимъ словомъ, въ нихъ ничто не было совершенна, ни разговоры, ни туалетъ, ни духъ, ни плоть. Барону Шатле никогда бы и въ голову не пришло добиваться чести быть принятымъ въ это общество, если бъ только онъ не имѣлъ видовъ на госпожу Баржтонъ. Между-тѣмъ вся эта пустота прикрывалась манерами и духомъ касты, столбовымъ видомъ, гордостью старинныхъ дворянъ и познаніемъ законовъ свѣтской учтивости. Благородство чувствованій было тамъ гораздо существеннѣе, чѣмъ въ высшихъ Парижскихъ сферахъ, и Ангулемскіе дворяне отличались достойною всякаго уваженія преданностію къ Бурбонамъ.
Женщины, которымъ Г. дю Шатле льстилъ и которыя замѣчали въ немъ качества небывалыя у знакомыхъ имъ мужчинъ, всѣми силами старались утушить возстаніе дворянской спѣси, потому что всѣ онѣ надѣялись поживиться наслѣдствомъ Бонапартовской принцессы. Пуристы думали, что если этотъ пришлецъ и втерся въ домъ госпожи Баржтонъ, то по-крайней-мѣрѣ ни въ какой другой его не примутъ. Дю Шатле на морщась выдерживалъ разныя наглости и удержался на завоеванномъ мѣстѣ, подружившись съ духовенствомъ. Потомъ онъ старался угождать склонностямъ и слабостямъ Ангулемской царицы; приносилъ ей всѣ новыя книги, читалъ новѣйшія стихотворенія. Они вмѣстѣ восхищались юными поэтами, она во всей искренности сердца, а онъ притворно, съ зѣвками по-поламъ, потому что, какъ человѣкъ старой школы, онъ не понималъ романтиковъ. Госпожа Баржтонъ любила Шатобріана за то, что онъ назвалъ Виктора Hugo "выспреннимъ ребенкомъ", enfant sublime. Горюя о томъ, что знаетъ геніевъ только издали, она вздыхала о Парижѣ, гдѣ живутъ великіе люди, которые говорятъ такъ величаво.
Въ то время барону дю-Шатле пришло въ голову сказать ей, что въ Ангулемѣ есть свой "выспренній ребенокъ", быть-можетъ еще выспреннѣе Парижскаго; молодой поэтъ, который, самъ того не зная, затмѣваетъ сидеральный восходъ всѣхъ поэтическихъ созвѣздій. И этотъ будущій великій человѣкъ родился въ Ангулемскомъ Подолѣ! Инспекторъ коллегіума доказывалъ барону прелестные стихи этого молодаго человѣка. Бѣдный и скромный, этотъ юноша былъ новый Chatterton, но только безъ политической низости, безъ звѣрской ненависти къ высшимъ классамъ, которая заставляла того писать пасквили на своихъ благодѣтелей. Только пять или шесть человѣкъ изъ знакомыхъ госпожи Баржтонъ раздѣляли съ ней любовь къ искусствамъ и литературѣ, одинъ потому что пилилъ на скрипкѣ, другой потому что болѣе или менѣе маралъ бумагу тушью; третій потому что онъ былъ президентомъ земледѣльческаго общества; четвертый потому что пѣлъ, или, лучше сказать выкрикивалъ басомъ Se fiato in corpa avete; но госпожа Баржтонъ была посреди всѣхъ этихъ уродливыхъ фигуръ, какъ голодный передъ театральнымъ обѣдомъ, въ которомъ кушанья картонныя. За то вы можете вообразить, какъ она радовалась, услышавъ эту вѣсть. Она непремѣнно хотѣла видѣть этого поэта, этого ангела! Она была въ восторгѣ отъ него, влюблена въ него по-уши, говорила объ немъ по цѣлымъ часамъ. На третій день отставной дипломатическій курьеръ началъ и кончилъ съ инспекторомъ коллегіума переговоры о представленіи Луціана къ госпожѣ Баржтонъ.
Вы одни, о провинціальные илоты, для которыхъ общественныя разстоянія кажутся столь огромными и для которыхъ, конечно, ихъ труднѣе перейти, чѣмъ для жителей столицъ, вы одни можете вполнѣ постигнуть, какое потрясеніе произошло въ сердцѣ и въ головѣ Луціана Шардона, когда важный инспекторъ торжественно возвѣстилъ ему, что двери Бэритонскаго дома передъ нимъ отворяются, что слава его поворотила ихъ на петляхъ! что онъ будетъ ласково принятъ въ этомъ старинномъ зданіи, на которое смотрѣлъ прежде съ такимъ уваженіемъ только снаружи, думая про себя, что имя его никогда не достигнетъ до тамошнихъ жителей, которые не уважаютъ наукъ и литературы.
Онъ открылъ эту тайну только сестрѣ своей. Добрая хозяйка, милая угадчица, Евва вынула изъ сокровеннаго ларца нѣсколько луидоровъ, чтобы купить Луціану у перваго Ангулемскаго сапожника тонкіе башмаки и новое платье у знаменитѣйшаго портнаго. Къ лучшей его рубашкѣ она пришила маншеты, которыя сама накрахмалила и сложила. И какъ она радовалась, увидѣвъ его въ такомъ костюмѣ, какъ она гордилась своимъ братомъ, сколько совѣтовъ ему надавала! Она угадала множество свѣтскихъ мелочей. Безпрерывно о чемъ нибудь размышляя, Луціанъ имѣлъ привычку облокачиваться какъ скоро сядетъ; онъ даже притягивалъ къ себѣ столъ, чтобы на него опереться: Евва строго запретила ему эти вольности. Она проводила его до Петровскихъ воротъ, потомъ дошла до самаго собора и смотрѣла за нимъ вслѣдъ, когда онъ пошелъ по улицѣ Больё на гулянье, гдѣ ждалъ его баронъ дю-Шатле. Тутъ только бѣдная дѣвушка свободно вздохнула, какъ-будто какое важное событіе совершилось. Луціанъ въ домѣ госпожи Баржтонъ -- это казалось простодушной Еввѣ зарею новой, блаженной жизни.
Въ улицѣ du Minage наружность зданій нисколько не поразила Луціана. Знаменитый Ангуленскій лувръ, преувеличенный его воображеніемъ, былъ простой домъ, выстроенный изъ мягкаго туземнаго камня, позолоченнаго солнцемъ. Снаружи этотъ домъ имѣлъ видъ довольно печальный, внутри простой: обыкновенный провинціальный дворъ чистенькой и холодный; архитектура воздержная, нол у монастырская, прочная и солидная. Луціанъ шелъ по старой лѣстницѣ съ балясинами кокосоваго дерева; ступеньки въ ней были каменныя только до втораго этажа, а далѣе деревянныя. Пройдя черезъ жалкую переднюю и большую, плохо освѣщенную залу, онъ нашелъ хозяйку въ гостиной, которая была отдѣлана рѣзнымъ деревомъ во вкусѣ семнадцатаго вѣка и выкрашена сѣрою краскою; старинныя мебели скромно прятались въ чехлахъ съ бѣлыми и красными клѣтками. Госпожа Баржтонъ сидѣла на маленькой мягкой софѣ, передъ столомъ, на которомъ лежалъ зеленый коврикъ и стояли двѣ свѣчи. Царица не встала, по покачалась весьма пріятно на своей софѣ, улыбаясь поэту, которому это змѣиное сгибаніе чрезвычайно понравилось; оно показалось ему чрезвычайно свѣтскимъ и благороднымъ.
Чрезвычайная красота Луціана, скромность его манеръ, голосъ, все въ немъ поразило госпожу Баржтонъ. Поэтъ былъ уже для нея поэзія. Луціанъ скромными взглядами украдкою разсматривалъ эту женщину; онъ нашелъ, что она совершенно оправдываетъ молву о ней; ничто въ госпожѣ Баржтонъ не противорѣчило идеѣ, которую онъ составилъ себѣ о знатной дамѣ. Она была въ черномъ бархатномъ беретѣ съ рожками; эта уборка входила тогда въ моду. Волосы не совсѣмъ скрывали ея шею; платье, небрежно перекрещенное, немножко открывало снѣжную грудь и заставляло угадывать тайныя сокровища. Хозяйка тоненькими и нѣжными своими пальчиками, сдѣлала ему дружескій знакъ, указавъ на стулъ. Баронъ дю-Шатле взялъ кресла. Тутъ только Луцаінъ замѣтилъ, что они одни. Разговоръ госпожи Баржтонъ совершенно очаровалъ его. Три часа, проведенные съ нею, казались для него однимъ изъ тѣхъ сновидѣній, которыя бы хотѣлось сдѣлать вѣчными. Она казалась ему не худою, но похудѣвшею; недостатки ея, еще усиленные изученными манерами, ему понравились, потому что молодые люди всегда сначала любятъ преувеличеніе, эту роскошь души. Воображеніе его въ минуту овладѣло этими огневыми глазами, этими прелестными буклями, этою блестящею бѣлизною. Потомъ душа ея слишкомъ сладко заговорила съ его душою, чтобы онъ могъ думать о женщинѣ. Увлекательность этой женской восторженности, краснорѣчіе фразъ, которыя нѣсколько устарѣли, потому что госпожа Баржтонъ давненько ихъ повторяла, но которыя показались ему новыми, обворожили его тѣмъ скорѣе, что онъ уже расположенъ былъ всѣмъ восхищаться. Онъ не принесъ съ собою стиховъ; но объ нихъ не было и рѣчи: онъ забылъ стихи длятого, чтобы имѣть предлогъ прійти въ другой разъ; госпожа Баржтонъ не говорила о нихъ длятого, чтобы попросить его прочесть ей чтъ-нибудь въ другой разъ. Вотъ уже первый признакъ согласія.
Г. дю-Шатле былъ недоволенъ этимъ пріемомъ; онъ поздно провидѣлъ въ этомъ молодомъ человѣкѣ соперника. Хитрый баронъ проводилъ Луціана до половины дороги, чтобы подчинить его своей дпиломаціи. Луціанъ не безъ удивленія услышалъ, что господинъ сборщикъ податей хвастается тѣмъ, что онъ доставилъ ему доступъ въ этотъ домъ, и пользуясь правомъ покровителя, даетъ ему совѣты. Старый мотылекъ временъ Наполеоновскихъ обрушился всею своею тяжестію на бѣднаго поэта и старался запугать его, подавить своею важностію; онъ взбирался на ходули, разсказывая съ приличными украшеніями опасности своего путешествія; онъ подѣйствовалъ на воображеніе поэта, но нисколько не устрашилъ любовника.
Съ этого вечера, несмотря на всѣ усилія стараго волокиты, несмотря на то, что онъ игралъ роль отчаяннаго дуэлиста, который радъ и готовъ убить соперника, какъ скоро его встрѣтитъ, -- Луціанъ нѣсколько разъ уже являлся къ госпожѣ Баржтонъ, сначала со скромностію Подолянина; но потомъ онъ мало-помалу свыкся съ тѣмъ, что въ первое время казалось ему величайшею милостію, и сталъ ходить все чаще и чаще. Члены этого высокоименитаго общества не обращали вниманія на сына аптекаря. Если какой-нибудь столбовой дворянинъ или старинная дворянка, пріѣзжая къ Нарсѣ, встрѣчали у ней Луціана, они обходились съ нимъ съ тою чрезмѣрною учтивостію, которою люди большаго свѣта отдаляютъ отъ себя низшихъ; сначала это очень нравилось Луціану, но потомъ онъ догадался, откуда происходитъ эта преувеличенная вѣжливость. Онъ вскорѣ замѣтилъ покровительственный видъ, съ какимъ смотрѣли на него многіе изъ этихъ господъ и госпожъ, и это взбѣсило его, усилило въ немъ врожденную ненависть къ мѣстной аристократіи. Но чего не вытерпѣлъ бы онъ для "Нансы",-- всѣ члены этого клана называли ее такимъ образомъ, потому что они, какъ Испаискіе гранды и знать Вѣнская, называютъ другъ друга уменьшительными именами: Ангулемскіе аристократы тотчасъ приняли такое прекрасное обыкновеніе, чтобы и этимъ отличаться отъ простолюдиновъ.
Наиса была любима, какъ молодой человѣкъ всегда любитъ первую женщину, которая льститъ ему, потому что госпожа Баржтонъ пророчила ему блестящую будущность и громкую славу. Госпожа Баржтонъ употребляла всю свою ловкость чтобы, такъ сказать, внедрить въ своемъ домѣ милаго поэта. Она не только безмѣрно его хвалила, но еще выставляла его бѣднымъ молодымъ человѣкомъ, котораго надобно пристроить; она умаляла его, чтобы только удержать у себя; выдавала его за чтеца, за секретаря своего; но любила его болѣе, нежели какъ считала себя способною любить со времени своего несчастія. Разсуждая съ самой собою, она себя не щадила; она говорила себѣ, что съ ея стороны было бы дурачествомъ влюбиться въ молодаго человѣка, который такъ далеко отъ нея уже по самому положенію своему въ свѣтѣ. Отъ этого, сквозь ласковость обхожденія ея съ Луціаномъ, прорывалась иногда дворянская гордость, когда совѣсть напоминала ей о разстояніи между ними; она была то надменною, то нѣжною, то смотрѣла на него съ высока, то ему льстила.