Дичась сначала высокаго званія этой женщины, Луціанъ терпѣлъ всѣ страхи, всѣ надежды, всѣ отчаянія, которыя теребятъ первую любовь и такъ далеко забиваютъ ее въ сердце ударами горести и удовольствія. Два мѣсяца видѣлъ онъ въ ней покровительницу, которая принимаетъ объ немъ материнскія попеченія. Но потомъ началась взаимная довѣрчивость и мало-по-малу фамилілрпость. Госпожа Баржтонь стала называть своего поэта милымъ Луціаномъ, а наконецъ уже просто милымъ. Осмѣленный поэтъ пріучился звать ее Нансою. Когда онъ въ первый разъ далъ ей это имя, она изъявила досаду, которая такъ счастливитъ ребенка и бранила его, зачѣмъ онъ называетъ ее именемъ, которымъ всѣ зовутъ ее. Благородная и гордая Баржтонъ, урожденная Негрпелисъ, предложила ему одно изъ именъ своихъ и просила его звать ее впередъ Луизою. Луціанъ взлетѣлъ на третье небо любви.
Однажды, когда Луціанъ вошелъ въ комнату Луизы, она разсматривала какой-то портретъ и торопливо его спрятала. Луціанъ непремѣнно захотѣлъ видѣть этотъ портретъ. Чтобы утишить этотъ первый взрывъ ревности, госпожа Баржтонъ показала ему портретъ Г. Кантъ-Кроа, и со слезами разсказала исторію своей любви, столь чистой и столь внезапно, столь жестоко погашенной. Пыталась-ли она измѣнить своему мертвецу или придумала сдѣлать портретъ соперникомъ Луціану этого я ne знаю. Луціанъ былъ слишкомъ молодъ, чтобы разбирать побужденія своей возлюбленной; онъ простодушно предавался отчаянію, потому что она открыла кампанію, во время которой женщины заставляютъ своихъ любовниковъ дѣлать брешь въ каждомъ изъ укрѣпленій ихъ совѣсти, болѣе или менѣе искусно устроенныхъ. Ихъ разсужденія объ обязанностяхъ, о приличіяхъ, суть какъ бы отдѣльные форты, которые надобно брать приступомъ. Впрочемъ съ Луціаномъ это кокетство была лишняя трата времени: онъ и безъ того бы воевалъ усердно.
-- Я не умру за васъ, а буду для васъ жить, сказалъ онъ однажды съ самою похвальной отважностію, чтобы разомъ убить покойника Кантъ-Кроа, и притомъ онъ бросилъ на Луизу взглядъ, въ которомъ сіяла страсть, совсѣмъ уже созрѣлая.
Пугаясь успѣховъ этой новой любви и въ сердце поэта и въ ней самой, она потребовала отъ него стиховъ, которые онъ обѣщалъ ей для первой странички ея альбома. Она надѣялась найти въ этомъ предлогъ къ ссорѣ, потому что Луціанъ не спѣшилъ исполнить свое обѣщаніе. Но что сталось съ нею, когда она прочла слѣдующія двѣ строфы, которыя, разумѣется, показались ей прекраснѣе прекраснѣйшихъ строфъ Ламартина.
Le magique pinceau, les muses mensongères
N'orneront pas toujours de ces feuilles légères
Le fidèle velin;
Et le crayon furtif de ma belle maîtresse
Me confira souvent за secrète allégresse
Ou son muet chagrin.