При этих словах он почувствовал нечто вроде угрызения совести; он схватил щипцы и спас от огня последний отрывок письма:
"...Я досадовала, -- писала Полина, -- но не жаловалась, Рафаэль. Расставаясь со мною, ты, без сомнения, хотел избавить меня от бремени какого-нибудь горя. Ты, быть может, убьешь меня когда-нибудь, но ты слишком добр, чтоб заставлять меня страдать. Не уезжай же в другой раз так. Знай, я могу перенести самые страшные пытки, но только подле тебя. Горе, которое ты мог бы мне доставить, уже не будет горем: у меня в сердце еще больше любви, чем я выказала тебе. Я могу все перенести; но плакать вдали от тебя, не зная, что с тобой..."
Рафаэль положил на камин почерневший остаток письма и вдруг сбросил его в огонь. Эта бумажка была слишком живым олицетворением его любви и роковой жизни.
-- Пошли за г-ном Бьяншоном, -- сказал он Ионафану.
Пришел Гораций и застал Рафаэля в постели.
-- Друг мой, не можешь ли ты прописать мне питье с небольшим количеством опиума, чтоб оно поддерживало меня неизменно в сонном состоянии и чтоб постоянное употребление этого снадобья не вредило мне?
-- Нет ничего легче, -- отвечал молодой врач, -- но всё-таки придется не спать несколько часов в день, чтоб поесть.
-- Несколько часов? -- прервал его Рафаэль. -- Нет, нет, я хочу просыпаться не больше, как на час.
-- Но какая же у тебя цель? -- спросил Бьяншон.
-- Спать -- это все-таки значит жить, -- ответил больной. -- Не принимай никого, ни даже мадемуазель Полины де-Вичнау, -- оказал Валантен Ионафану, пока доктор писал рецепт.