-- Ты заставляешь меня сомневаться во всемогуществе бога, потому что твоя глупость превосходит его могущество, -- возразил Эмиль. -- Наш милый Рабле выразил ту же философию одним словом, которое короче каримари, каримара, именно словом "может быть", откуда Монтень взял свое "почем я знаю?" Но разве это последнее слово нравственной науки не то же, что восклицание Пиррона, остановившегося между добром и злом, как Буриданов осел между двумя мерами овса? Но оставим этот вечный спор, который теперь сводится к "да" и "нет". Какой опыт думал ты произвести, бросаясь в Сену? Или ты позавидовал гидравлической машине на мосту Нотр-Дам?
-- Ах! если бы ты знал мою жизнь...
-- Ax! -- передразнил его Эмиль, -- я не думал, что ты так банален. Какая затасканная фраза! Все мы притязаем на то, что страдаем сильнее других. Разве это тебе не известно?
-- Ах! -- вздохнул Рафаэль.
-- Ты просто глуп со своими "ах". Ну говори же: душевная или телесная болезнь что ли заставляет тебя по утрам притягивать напряжением мускулов тех лошадей, которые вечером четвертуют тебя, как это было некогда с Дамьеном? Или тебе пришлось съесть на чердаке свою собаку, сырую, без соли? Или дети твои кричали: "Есть хочется!" Или ты продал волосы любовницы, чтобы идти в игорный дом? Или ты боялся опоздать, отправившись к фальшивому домицилиату платить по фальшивому векселю, выданному на фальшивого дядюшку? Говори же, я слушаю. Если ты хотел утопиться из-за женщины, протестованного векселя или тоски, то я от тебя отрекаюсь. Исповедуйся, не лги; я не требую от тебя исторических мемуаров. В особенности, будь краток, насколько тебе дозволит хмель: я требователен, как читатель, Я готов заснуть, как женщина за требником.
-- Несчастный глупец! -- сказал Рафаэль. -- С каких это пор страдания не находятся в соответствии с чувствительностью? Когда наука дойдет до того, что мы будем в состоянии написать естественную историю сердец, составить перечень названий, распределить их по родам, видам и семействам, разделить их на ракообразных, ископаемых, ящеров, микроорганизмы и... уже не знаю на какие еще подразделения, тогда, добрый друг, будет доказано, что существуют сердца нежные, хрупкие, как цветы, и что они, подобно цветам, ломаются от легкого прикосновения, которого даже не чувствуют сердца, созданные из минералов.
-- О, ради бога, избавь меня от предисловия, -- сказал полусмеясь, полусочувственно Эмиль, взяв Рафаэля за руку.
Женщина без сердца
Помолчав с минуту, Рафаэль с беззаботным жестом сказал:
-- Я, право, не знаю, не следует ли приписать парам вина и пунша ту ясность мышления, которая дозволяет мне в настоящее мгновение обнять всю мою жизнь как бы в одной картине, где верно переданы фигуры, цвета, тени, свет и полутени. Эта поэтическая игра моего воображения не удивляла бы меня, если бы она не сопровождалась некоторого рода презрением к моим былым страданиям и радостям. Если поглядеть издали, то моя жизнь словно сдавлена каким-то моральным фактором. Долгое и медлительное страдание, длившееся десять лет, теперь может быть передано несколькими фразами, в которых это страдание явится простой мыслью, а радость философским рассуждением. Я не чувствую, но обсуждаю.