-- Не торопись, -- сказал благоразумный гасконец. -- Федора обладает проницательностью, свойственной глубоко эгоистическим женщинам; быть может, она составила свое мнение о тебе еще тогда, когда ты видел в ней только богатство и роскошь; несмотря на твою ловкость, она расшифровала твою душу. Графиня настолько скрытна, что не простит и малейшей скрытности. Боюсь, -- добавил он, -- что я толкнул тебя на дурную дорогу. Несмотря на изысканность ее обхождения и ума, она кажется мне властолюбивой, как все женщины, не знающие иных удовольствий, кроме тех, которые дает нам разум. Для нее счастие заключается только в житейском благополучии, в общественных удовольствиях; чувство для нее роль; она сделала бы тебя несчастным и превратила бы в своего старшего лакея.
Но Растиньяк обращался к глухому. Я прервал его, рассказав с напускной веселостью о своем финансовом положении.
-- Вчера вечером, -- отвечал он мне, -- невезение унесло все деньги, которыми я мог располагать. Не случись такой вульгарной неудачи, я охотно разделил бы с тобою свой кошелек. Но пойдем завтракать в кабачок; быть может, устрицы умудрят нас.
Он стал одеваться и приказал заложить тильбюри; затем мы, словно два миллионера, явились в Cafe de Paris с наглостью отчаянных спекулянтов, живущих на воображаемые капиталы. Этот дьявол гасконец подавлял меня своей развязностью и невозмутимым апломбом. В то время как мы пили кофе, после очень тонкого и умело заказанного завтрака, Растиньяк, который раскланивался с целой кучей молодых людей, отличавшихся как приятной наружностью, так и изяществом одежды, шепнул мне, заметив одного входившего денди: "Твое дело в шляпе".
И он знаком пригласил подойти элегантного господина в превосходно повязанном галстуке, который, казалось, искал удобный столик.
-- Этот молодец, -- сказал мне Растиньяк на ухо, -- получил орден за сочинения, которых сам не понимает: он химик, историк, романист, публицист; он прикарманивает четверть, треть и половину гонорара со множества театральных пьес, и невежествен, как мул дона Мигеля. Это не человек, а имя, ярлык, к которому привыкла публика. Оттого он поостережется войти в одно из тех заведений, над которыми есть надпись: Здесь можно писать самому. Он так хитер, что проведет за нос целый конгресс. В двух словах, это нравственный метис: он не совсем честен и не совсем плут. Но, тс... он уже дрался на дуэли, а свету больше ничего не надо, и о нем говорят: это почтенный человек. Ну, что, мой превосходный друг, мой почтенный друг, как поживаете Ваша Высокомудрость?-- сказал незнакомцу Растиньяк, когда тот уселся за соседний столик.
-- Ни хорошо, ни дурно. Я завален работой. У меня имеются все необходимые материалы, чтоб написать очень любопытные исторические записки, и я не знаю только, кому их приписать. Эт меня беспокоит; надо спешить: мемуары могут выйти из моды.
-- Что же это за мемуары: современные, старинные, придворные или еще какие-нибудь?
-- Они касаются дела об ожерелье королевы.
-- Ну, разве это не чудо? -- смеясь сказал мне Растиньяк. Затем, обратясь к спекулянту и указывая на меня, он добавил: "Вот мой друг, г-н де-Валантен, рекомендую вам его как одну из будущих наших знаменитостей. Его тетка, маркиза, когда-то была в силе при дворе, а сам он уже около двух лет трудится над роялистской историей революции".