-- Если бы я это знала, -- сказала она.
-- Не продолжайте! -- вскричал я, -- и теперь еще я настолько люблю вас, что могу убить...
Она хотела схватиться за шнурок сонетки. Я расхохотался.
-- Не зовите никого, я предоставлю вам мирно окончить жизнь, -- сказал я. -- Убить вас, значило бы дурно понимать, что такое ненависть. Не бойтесь с моей стороны насилия: я целую ночь провел у вашей постели, не решившись...
-- Как!.. -- покраснев сказала она; но после этой вспышки стыдливости, свойственной всякой женщине, даже самой бесчувственной, она бросила на меня презрительный взгляд и сказала: -- Вам, вероятно, было очень холодно!
-- Вы думаете, я так дорожу вашей красотой? -- отвечал я, угадывая волновавшие ее мысли. -- Ваше лицо сулит мне душу еще более прекрасную, чем вы сами. О, те мужчины, которые в женщине видят только женщину, могут каждый вечер покупать одалисок, достойных сераля, и быть счастливы за дешевую цену... Я был честолюбив, я хотел жить с вами сердце в сердце, с вами, у которой нет сердца. Теперь я это знаю. Если бы вы отдались мужчине, я убил бы его. Но нет; вы полюбили бы его, и эта смерть, быть может, причинила бы вам горе... Как я страдаю! -- вскричал я.
-- Если вас может успокоить мое обещание, -- сказала она смеясь, -- то могу вас уверить, что никогда не буду никому принадлежать.
-- Но вы оскорбляете самого бога и будете за то наказаны! -- воскликнул я, прерывая ее. -- Когда-нибудь, лежа на диване, не перенося ни шума, ни света и осужденная жить в некоем гробу, вы будете переносить неслыханные страдания. Когда вы станете отыскивать причину этих медленных и мстительных мук, то вспомните о тех несчастиях, которые вы так щедро рассыпали по дороге! Вы всюду сеяли проклятия, и взамен пожнете ненависть. Мы -- собственные свои тиуны, мы -- палачи при Правосудии, царствующем на земле и стоящем выше суда человеческого и ниже суда божьего.
-- О, -- смеясь сказал она, -- я, без сомнения, ужасно преступна, оттого что не люблю вас! Но разве это моя вина? Да, я вас не люблю; вы мужчина, и с меня этого довольно. В одиночестве я чувствую себя счастливой, к чему же мне менять жизнь, скажем хотя бы и эгоистическую, на капризы властелина? Брак -- таинство, при помощи которого мы только причиняем друг другу горе. Притом я не люблю детей. Разве я вас честно не предупреждала насчет своего характера? Зачем вы не довольствовались моей дружбой? Я хотела бы утешить вас за мучения, которые вам причинила. Не догадавшись сосчитать ваших трехфранковиков; весьма ценю ваши жертвы, но только одна любовь может вознаградить вас за вашу преданность, за вашу деликатность, а я вас так мало люблю, что эта сцена действует на меня неприятно.
-- Я чувствую, как я смешон, извините меня, -- сказал я ей с кротостью, будучи не в силах удержать слезы. -- Я настолько люблю вас, -- продолжал я, -- что могу с наслаждением выслушать те жестокие слова, которые вы произносите. О, я хотел бы всей своей кровью засвидетельствовать свою любовь!