-- Все мужчины, так или иначе, повторяют нам эти классические фразы, -- возразила она, продолжая смеяться. -- Но, вероятно, очень трудно умереть у наших ног, потому что я всюду натыкаюсь на такие смерти... Уже полночь, позвольте мне отдохнуть.
-- И через два часа вы воскликнете: "Боже мой!" -- сказал я ей.
-- Третьего дня! Да, -- смеясь, отвечала она, -- я подумала о своем биржевом маклере; я позабыла приказать ему, чтоб он обменял пятипроцентную ренту на трехпроцентную, а днем трехпроцентные упали.
Я глядел на нее взорами, сверкавшими ненавистью. О, я понял, что порою преступление становится поэмой. Без сомнения, привыкнув к самым страстным объяснениям в любви, она уже забыла и мои слезы, и мои слова.
-- Выйдете ли вы за пэра Франции? -- спокойно спросил я ее.
-- Быть может, если он будет вдобавок герцогом.
Я взял шляпу и поклонился.
-- Позвольте вас проводить до дверей моих покоев, -- сказала она с язвительной иронией в жесте, в положении головы и звуке голоса.
-- Честь имею, сударыня.
-- Честь имею, сударь.