-- Я вас больше не увижу.
-- Надеюсь, -- отвечал она, дерзко кивнув головой.
-- Хотите быть герцогиней? -- спросил я в некоем припадке неистовства, который ее жест возбудил в моем сердце. -- Вы помешаны на титулах и почестях? Что ж, позвольте мне только любить вас, прикажите моему перу говорить только о вас, моему голосу звучать только для вас, будьте тайной пружиной моей жизни, будьте моей звездой! Затем, не выходите ни за кого, кроме министра, пэра Франции, герцога. Я буду всем, чем вы только пожелаете!
-- Вы не зря потратили время у своего стряпчего, -- сказала она улыбаясь: -- ваши речи полны жара.
-- У тебя только настоящее, а у меня будущее! -- вскричал я. -- Я теряю только женщину, а ты имя и семью. Время чревато моей местью: тебе оно принесет безобразие и смерть в одиночестве, а мне -- славу!
-- Спасибо за финал вашей речи! -- сказала она, удерживаясь от зевка, и всем своим существом выражая желание избавиться от меня.
Эти слова принудили меня замолчать. Я бросил на нее взгляд, полный ненависти, и убежал.
Надо было забыть Федору, излечиться от безумия, вернуться к трудолюбивому уединению или умереть. Я взвалил на себя непомерный труд: я хотел окончить свои сочинения. Полмесяца я не спускался со своего чердака и все ночи проводил в безрадостных занятиях. Несмотря на бодрость и на вдохновение, почерпнутое у отчаяния, я работал с трудом и неровно. Муза бежала. Я не мог прогнать блестящего и насмешливого призрака Федоры. Каждая моя мысль порождала другую, болезненную мысль, какое-то неведомое желание, ужасное, как упрек совести. Я подражал фиваидским анахоретам. Я не молился, как они, но, как они, жил в пустыне и, вместо того чтобы рыть скалы, рылся в своей душе. Я готов был затянуть чресла усеянным гвоздями поясом, чтобы физической болью побороть боль нравственную.
Однажды вечером Полина вошла в мою комнату.
-- Вы убиваете себя, -- умоляющим голосом сказала она, -- вам необходимо пройтись; ступайте, повидайтесь с друзьями...