-- Ах, Полина, ваше предсказание сбылось, Федора убивает меня, я хочу умереть. Жизнь мне несносна
-- Разве больше нет женщин на свете? -- улыбаясь, сказала она -- К чему наполнять бесконечными мучениями жизнь, которая так коротка?
Тупо поглядел я на Полину. Она удалилась. Я не заметил ее ухода; я слышал ее голос, не понимая смысла ее слов. Вскоре мне пришлось отнести рукопись мемуаров к литературному предпринимателю. Весь во власти своего увлечения, я не знал, как смог прожить без денег; я знал только, что причитавшихся мне четырехсот пятидесяти франков хватит на уплату долгов. Поэтому я отправился за гонораром и повстречал Растиньяка, который нашел, что я изменился и похудел.
-- Из какой ты вышел больницы? -- спросил он.
-- Эта женщина убивает меня, -- отвечал я. -- Я не могу ни презирать ее, ни забыть.
-- Лучше было бы убить ее: ты, быть может, больше и не вспоминал бы о ней, -- смеясь вскричал он.
-- Я очень об этом подумывал, -- отвечал я. -- Но если я порой и освежаю свою душу мыслью о преступлении, насилии или убийстве, или об обоих вместе, то все же не чувствую себя в силах выполнить это на деле. Графиня удивительное чудище, она вымолит пощаду, и не всякому, кто хочет, дано быть Отелло.
-- Она такова же, как все женщины, которыми мы не можем обладать, -- сказал, прервав меня, Растиньяк.
-- Я сошел с ума! -- сказал я. -- Чувствую, как по временам безумие воет у меня в мозгу. Мои мысли точно призраки; они пляшут передо мною, и я не могу их схватить. Я предпочитаю смерть такой жизни. Потому-то я старательно и ищу лучшего средства покончить эту борьбу. Дело не в живой Федоре, не в Федоре из предместья Сент-Оноре, а в той, которая вот тут! -- сказал я, ударяя себя по лбу. -- Что ты скажешь об опиуме?
-- Ба, ужасные мучения! -- отвечал Растиньяк.