Наконецъ приливъ болѣе или менѣе живой, этихъ двухъ дѣйствительныхъ началъ, не долженъ ли происходить отъ какого нибудь совершенства или несовершенства органовъ, которыхъ состояніе надобно еще изучать во всѣхъ ихъ видоизмѣненіяхъ?
Въ самомъ дѣлѣ, нашедъ почти во всѣхъ твореніяхъ, два отдѣльныя движенія, (17) онъ ихъ предчувствовалъ, придалъ даже нашей природѣ и назвалъ ихъ: дѣйствіе и отдѣйствіе (18).
-- Желаніе, говорилъ онъ, есть дѣйствіе воли вполнѣ совершившееся въ ней, но еще не обнаруженное.
И такъ сумма нашихъ Воленій и Понятій составляетъ дѣйствіе, а сумма всего что дѣлаемъ наружно, отдѣйствіе (19).
Послѣ, прочтя наблюденіи Биша надъ двойственностію внѣшнихъ чувствъ нашихъ, я остолбенѣлъ, вспомня удивительное сходство между понятіями этого знаменитаго физіолога и понятіями Ламберта. Оба умерли безвременно, оба шли равнымъ шагомъ, къ какимъ-то истинамъ (20).
Природѣ угодно было во всемъ дать двойное назначеніе различнымъ снарядамъ, изъ которыхъ составлены твореніи; и двойственное дѣйствіе нашего организма, какъ вещь неоспоримая, подтверждаетъ, грудою ежедневныхъ случайностей, заключенія Ламбертовы относительно дѣйствія и отдѣйствія.
Существо дѣйствующее или внутреннее, слово которымъ онъ хотѣлъ означить невѣдомую особенность, таинственное сплетеніе нервовъ которымъ соотвѣтствуютъ различныя, не вполнѣ постигнутыя силы мышленія, воленія; наконецъ существо безъимянное, видящее, дѣющее, все приводящее къ концу, все совершающее, -- не можно, не унижая его природы, подчинить какимъ бы ни было физическимъ условіямъ, которыми, существо отдѣйствующее, внѣшнее, человѣкъ видимый, останавливается въ своихъ обнаруженіяхъ.
Отсюда, вывелъ онъ тысячу логическихъ объясненій, самымъ страннымъ, по видимому, дѣйствіямъ нашей двойственной природы, и повѣрку многихъ системъ и ложныхъ и справедливыхъ (21).
Многіе умы, усмотрѣвъ нѣкоторыя явленія естественной игры существа дѣйствующаго, унеслись какъ Шведенборгъ, за предѣлы истиннаго міра, пылкостію души, дышущей вымысломъ и упоенной началомъ таинственнымъ. Сладкія мечты, съ которыми Ламбертъ не хотя разставался, которыя еще лелѣялъ онъ и въ ту минуту, когда мечь его разбора отсѣкалъ ослѣпительныя крылья ихъ.
Но какимъ образомъ въ тѣ вѣки, когда умы были напитаны набожностью и Теургіей, вѣки средніе между вѣрою и сомнѣніемъ, какимъ образомъ можно было тогда возбранить себѣ толковать таинства нашего внутренняго начала иначе, -- какъ не божественнымъ изліяніемъ?... У кого, кромѣ самаго Бога, ученые должны были просить объясненія (22),