Мила моя Фаншетта,
Въ обычной простотѣ...
Викторина убѣжала, унося въ душѣ столько блаженства, сколько вытерпѣла во всю жизнь свою злополучія. Бѣдная дѣвушка! Пожатіе руки, прикосновеніе волосъ Растиньяка къ щекѣ ея, нѣсколько словъ, сказанныхъ такъ близко отъ ея уха, что она чувствовала жаръ губъ Евгенія, поцѣлуй въ шею, были залогами ея страсти, залогами тѣмъ болѣе драгоцѣнными, что Сильвія, которая была подлѣ въ столовой, могла каждую минуту войдти и помѣшать имъ.
-- Дѣло слажено! сказалъ Вотренъ Евгенію. Наши молодцы сошлись. Все обдѣлано какъ не льзя лучше; они поспорили изъ-за политическихъ мнѣній. Голубокъ нашъ оскорбилъ моего сокола. Они завтра дерутся въ Клиньанкурѣ. Въ Половинѣ девятаго, Викторина наслѣдуетъ и любовь и богатство своего отца, покуда она, дурочка, будетъ шутъ макать сухари въ молоко. Это, право, презабавно. Говорятъ, что молодой Тальферъ славно дерется на шпагахъ; нужды нѣтъ: ему все таки кровь пустятъ, я изобрѣлъ одну штуку въ фехтованьи: надобно приподнять шпагу своего противника и колоть его прямо въ лобъ. Я вамъ покажу это, оно можетъ пригодишься при случаѣ.
Растиньякъ слушалъ въ какомъ-то остолбенѣніи, и не могъ вымолвить ни слова. Въ это время пришли старикъ Горіо, Біаншонъ и нѣкоторые другіе жильцы.
-- Такъ-то мнѣ и хотѣлось, чтобы вы были! сказалъ сказалъ Вотренъ. Вы теперь знаете, что дѣлаете. О, молодой человѣкъ, вы пойдете далеко, потому что у васъ душа сильная и рѣшительная. Я истинно васъ уважаю.
Вотренъ хотѣлъ пожать ему руку; но Растиньякъ съ ужасомъ ее отдернулъ, и, блѣднѣя, упалъ на стулъ: ему казалось, что у поръ его лужа крови.
-- Э! вы все еще ребенокъ. Вѣдь у папеньки то три милліона; я справлялся.
Растиньлкъ принялъ добродѣтельное намѣреніе. Онъ рѣшился идти въ тотъ же вечеръ предувѣдомить обо всемъ Г. Тальфера и его сына. Въ эту минуту Вотренъ отошелъ, и Горіо сказалъ на ухо: Вы что-то печальны, мой милый Евгеній! Пойдемте со мною, я васъ развеселю.
Онъ зажегъ фонарь, и они вышли вмѣстѣ.