Дорогая моя козочка, я тоже на волѣ! Если ты мнѣ не написала въ Блуа, то значитъ я первая явилась на наше милое письменное свиданіе. Подними прелестные черные глаза, устремленные на мою первую фразу, и прибереги удивленное восклицаніе до письма, въ которомъ я разскажу тебѣ о моей первой любви. Постоянно слышишь, что люди говорятъ о первой любви; значитъ, бываетъ и вторая? "Молчи,-- скажешь мнѣ ты, и спросишь:-- объясни, какъ же ты вышла изъ монастыря, въ которомъ должна была постричься?" Дорогая моя, что бы ни происходило въ монастырѣ кармелитокъ, мое освобожденіе -- самая естественная вещь на свѣтѣ. Упреки испуганной совѣсти оказались сильнѣе неумолимыхъ рѣшеній, вотъ и все. Тетушка не хотѣла, чтобы я на ея глазахъ зачахла и умерла; она побѣдила мою мать, которая прежде считала послушничество лучшимъ лекарствомъ отъ моей болѣзни. Черная меланхолія, охватившая меня послѣ твоего отъѣзда, ускорила эту счастливую для меня развязку. И вотъ я въ Парижѣ, мой ангелъ; я тебѣ обязана счастьемъ быть здѣсь. Если бы ты могла видѣть меня, моя Рене, въ тотъ день, когда ты уѣхала, ты возгордилась бы тѣмъ, что могла внушить такія глубокія чувства такому молодому сердцу. Мы до того часто мечтали вмѣстѣ съ тобой, столько разъ вмѣстѣ же распускали крылья, жили такой общей жизнью, что, казалось, срослись, какъ тѣ двѣ венгерки, о смерти которыхъ намъ разсказывалъ г-нъ Бовизажъ {Beau visage -- красивое лицо.}, господинъ съ фамиліей, такъ не шедшей къ нему, что лучшаго доктора для монастыря невозможно было бы и выбрать! Развѣ ты не бывала больна въ одно время съ твоей милочкой? Среди глубокаго унынія я могла только перебирать все узы, связывавшія насъ; я воображала, что разлука порвала ихъ; я, какъ голубка, разлученная съ голубкомъ, чувствовала отвращеніе къ жизни, я находила прелесть въ смерти и потихоньку умирала. Быть въ монастырѣ кармелитокъ въ Блуа, боясь постриженія, безъ предисловія г-жи де-ла-Вальеръ и безъ моей Рене -- да вѣдь это составляло болѣзнь, болѣзнь смертельную! Монотонная жизнь, каждый часъ которой приноситъ съ собой извѣстную обязанность: чтеніе молитвъ, исполненіе какой-либо работы, причемъ всѣ дни до такой степени походятъ одинъ на другой, что повсюду можно съ увѣренностью сказать, что дѣлаетъ кармелитка въ такой-то часъ дня или ночи -- ужасна; для существа, ведущаго ее, все окружающее становится совершенно безразличнымъ, а между тѣмъ мы придавали этой жизни громадное разнообразіе: полетъ нашего духа не зналъ границъ; фантазія вручала намъ ключъ къ своему царству; мы были другъ для друга поперемѣнно очаровательными гипногрифами; наиболѣе бодрая пробуждала спавшую, и наши души рѣзвились, овладѣвая запрещеннымъ для насъ міромъ. Даже житіе святыхъ помогало намъ понимать наиболѣе скрытыя отъ насъ вещи. Въ тотъ день, когда я лишилась твоего общества, я сдѣлалась тѣмъ, чѣмъ мы считаемъ кармелитку: современной Данаидой, которая не старается наполнить бездонную бочку, а вытягиваетъ изъ какого-то колодца пустое ведро, надѣясь, что оно окажется полнымъ. Тетушка не знала нашей внутренней жизни. Она не могла объяснить себѣ моего отвращенія къ жизни; вѣдь она создала для себя небесное царство изъ двухъ арпановъ своего монастыря. Вступитъ въ монастырскую жизнь въ наши лѣта можетъ только существо до крайности простое,-- а мы съ тобой, моя дорогая козочка, не таковы,-- или же человѣкъ, горящій пламенемъ самоотреченія, которое придаетъ высокое благородство моей теткѣ. Тетушка принесла себя въ жертву обожаемому брату. Но кто можетъ пожертвовать собою ради незнакомыхъ людей или ради идеи?
Вотъ уже скоро двѣ недѣли, въ моей головѣ толпится столько невысказанныхъ безумныхъ словъ, столько похороненныхъ въ сердцѣ думъ, столько замѣчаній и разсказовъ, которыми я могу подѣлиться только съ тобою, что я задохнусь, если не буду хотя бы писать тебѣ взамѣнъ нашихъ прелестныхъ бесѣдъ. Какъ необходима для насъ жизнь сердца! Я начинаю мой дневникъ, воображая, что и ты тоже начала писать записки, что вскорѣ я буду жить въ твоей чудной долинѣ Жемено, о которой я знаю только съ твоихъ словъ; что и ты будешь жить въ Парижѣ, извѣстномъ тебѣ по однимъ нашимъ мечтамъ.
Итакъ, мое прелестное дитя, въ одно прекрасное утро, которое останется навсегда отмѣченнымъ розовой закладкой въ книгѣ моей жизни, изъ Парижа пріѣхала компаньонка и Филиппъ, бабушкинъ лакей; ихъ послали за мною. Тетушка приказала мнѣ придти въ ея комнату; когда она сообщила мнѣ неожиданную для меня новость, я онѣмѣла отъ радости и смотрѣла на нее съ глупымъ видомъ.
-- Мое дитя,-- сказала мнѣ она своимъ горловымъ голосомъ,-- я вижу, что ты безъ сожалѣнія покидаешь меня; но мы прощаемся не навсегда; мы еще увидимся съ тобой; Господь отмѣтитъ твое чело знакомъ избранниковъ; въ тебѣ живетъ гордость, которая можетъ привести и на небо и въ адъ, но ты слишкомъ благородна, чтобы опуститься, я знаю тебя лучше, чѣмъ ты себя знаешь, въ тебѣ страсть не сдѣлается тѣмъ, во что она превращается въ душахъ обыкновенныхъ женщинъ. Тетка тихонько привлекла меня къ себѣ и поцѣловала въ лобъ; я почувствовала сжигающій ее огонь, который омрачилъ лазурь ея глазъ, придалъ нѣжность ея вѣкамъ, покрылъ морщинами ея золотистые виски и сдѣлалъ желтымъ это прекрасное лицо. Дрожь пробѣжала по мнѣ. Не отвѣчая ей, я цѣловала ея руки:
-- Дорогая тетя,-- сказала я наконецъ,-- если ваша очаровательная доброта не заставила меня найти вашъ параклетъ цѣлительнымъ для тѣла и восхитительнымъ для души, я буду такъ плакать, возвращаясь сюда, что вамъ самой не захочется, чтобы я снова пріѣхала въ монастырь, я захочу вернуться къ вамъ только послѣ измѣны моего Людовика XIV, а если мнѣ удастся его поймать, то одна смерть вырветъ его изъ моихъ рукъ! Я не буду бояться разныхъ Монтеспанъ.
-- Ахъ, безумная,-- сказала она улыбаясь,-- не оставляй здѣсь этихъ суетныхъ мыслей, увози ихъ съ собой и знай, что ты скорѣе Монтеспанъ, нежели Лавальеръ.
Я поцѣловала ее. Бѣдная женщина не могла удержаться отъ желанія проводить меня до кареты. Ея глаза то разглядывали отцовскій гербъ, то устремлялись на меня.
Ночь застала меня въ Божанси; я была въ какомъ-то нравственномъ оцѣпенѣніи, вызванномъ страннымъ прощаніемъ съ теткой. Что ожидало меня въ свѣтѣ, къ которому я такъ стремилась? Дома никто не встрѣтилъ меня; ожиданія моего сердца не сбылись: мама уѣхала въ Булонскій лѣсъ, отецъ сидѣлъ въ совѣтѣ; мой братъ, герцогъ Реторе, какъ мнѣ сказали, всегда возвращается только затѣмъ, чтобы переодѣться къ обѣду. Мадмуазель Гриффитъ {Griffe -- коготь.} (у нея есть когти) и Филиппъ проводили меня въ мои комнаты.
Мнѣ отвели бывшее помѣщеніе княгини Воремонъ, моей бабушки, которую я такъ любила. Отъ нея я получила какое-то состояніе, о которомъ никто ничего не говорилъ мнѣ. Читая эти строки, ты тоже почувствуешь грусть, охватившую меня при входѣ въ эти комнаты, освященныя для меня воспоминаніями. Въ бабушкиномъ помѣщеніи все осталось такъ же, какъ было при ней. Меня ждала кровать, въ которой она умерла. Сѣвъ на край ея кушетки, я плакала, не замѣчая, что я не одна; мнѣ вспоминалось, что я часто становилась на нее на колѣни, чтобы лучше слушать бабушку. Отсюда я смотрѣла на ея исхудалое отъ страданій лицо, полузакрытое рыжеватыми лентами. Мнѣ чудилось, что въ этой комнатѣ еще стоитъ тепло, которое она поддерживала въ ней. Почему мадмуазель Арманда-Луиза-Мари де-Шолье принуждена, точно крестьянка, ложиться въ постель своей матери чуть не въ день ея смерти? Мнѣ казалось, что княгиня, скончавшаяся въ 1817 г. умерла всего вчера. Я видѣла въ этой комнатѣ множество вещей, которымъ не слѣдовало бы въ ней быть; онѣ доказывали, до какой степени люди, занятые дѣлами міра сего, мало заботятяся о своихъ близкихъ, до какой степени послѣ смерти этой благородной женщины о ней мало думали, между тѣмъ какъ она, конечно, будетъ однимъ изъ самыхъ великихъ женскихъ образовъ XVIII столѣтія. Филиппъ понялъ причину моихъ слезъ. Онъ сказалъ, что княгиня завѣщала мнѣ свою мебель. Вдобавокъ мой отецъ оставлялъ большія комнаты въ томъ видѣ, въ который ихъ привела революція. Наконецъ, я поднялась съ кушетки. Филиппъ открылъ передо мной дверь въ маленькую гостиную, которая приходится рядомъ съ большимъ пріемнымъ заломъ; передо мной явилось знакомое мнѣ разрушеніе: въ верхнихъ частяхъ дверей зала, тамъ, гдѣ нѣкогда красовались драгоцѣнныя картины, теперь однѣ пустыя рамки; вся мраморная отдѣлка сломана, зеркала унесены. Прежде я боялась подниматься по большой лѣстницѣ и проходить черезъ эти высокіе пустые покои; идя въ княгинѣ, я выбирала маленькую лѣсенку, которая вьется подъ сводомъ большой и заканчивается у потайной двери ея уборной.
Мое помѣщеніе, состоящее изъ гостиной, спальни, и извѣстнаго тебѣ по моимъ разсказамъ хорошенькаго кабинета, отдѣланнаго золоченымъ серебромъ и золотомъ, находится въ павильонѣ, который стоитъ со стороны бульвара Инвалидовъ. Только стѣна, покрытая ползучими растеніями, и великолѣпная аллея изъ деревьевъ, вѣтки которыхъ смѣшиваются съ листвой вязовъ боковой аллеи бульвара, отдѣляютъ отель отъ улицы. Если бы не соборъ, если бы не сѣрая громада дома Инвалидовъ, можно было бы подумать, что насъ окружаетъ лѣсъ. Стиль этихъ комнатъ и ихъ положеніе говорятъ, что нѣкогда онѣ служили парадными покоями герцогинь Шолье; помѣщеніе герцоговъ, вѣроятно, находится въ противоположномъ павильонѣ; оба флигеля приличнымъ образомъ раздѣлены корпусомъ зданія и переднимъ павильономъ, въ немъ-то и лежатъ тѣ темные залы, которые мнѣ показалъ Филиппъ; они все еще лишены своего убранства и остаются въ томъ видѣ, въ какомъ я ихъ видѣла въ дѣтствѣ. Замѣтивъ удивленіе, отразившееся на моемъ лицѣ, Филиппъ принялъ таинственный видъ. Дорогая моя, въ этомъ дипломатическомъ домѣ всѣ люди молчаливы и таинственны! Слуга сказалъ мнѣ, что мои родители ожидаютъ закона, въ силу котораго эмигрантамъ будетъ возвращена цѣнность ихъ погибшаго имущества. Мой отецъ не хочетъ возобновлять дома, пока ему не вернутъ этой суммы. Архитекторъ короля оцѣнилъ убытокъ въ триста тысячъ ливровъ. Послѣ сообщенія Филиппа я упала на софу моей гостиной. Какъ, вмѣсто того, чтобы употребить эти деньги на мое замужество, мой отецъ предоставлялъ мнѣ умирать въ монастырѣ? Вотъ какое соображеніе явилось въ моемъ мозгу на порогѣ этой двери. О, Рене, я мысленно прижалась головой къ твоему плечу, я перенеслась въ тѣ дни, въ которые бабушка оживляла эти двѣ комнаты! Вы, единственныя существа, любившія меня далеко: она живетъ только въ моемъ сердцѣ, а ты въ Макомбѣ, на разстояніи двухсотъ льё отъ меня! Эта старуха съ такимъ молодымъ взглядомъ любила просыпаться отъ звука моего голоса. Какъ мы понимали другъ друга! Воспоминанія совершенно измѣнили мое настроеніе! Я увидѣла нѣчто священное въ томъ, что сперва находила профанаціей. Мнѣ показалось пріятнымъ вдыхать запахъ пудры à la maréchale, еще носившійся здѣсь, спать подъ пологомъ изъ желтаго дама съ бѣлымъ рисункомъ, на которомъ взгляды и дыханіе бабушки должны были оставить частицу ея души! Я приказала Филиипу все вычистить, придать моему помѣщенію жилой видъ. Я сама показала, какъ разставить мебель. Я осмотрѣла бабушкины вещи и сказала, какимъ образомъ можно обновить любимыя мной древности. Бѣлыя стѣны спальни нѣсколько потемнѣли отъ времени; золото прихотливыхъ арабесокъ мѣстами приняло красноватые оттѣнки, но все это гармонируетъ съ вялыми красками ковра, подареннаго бабушкѣ Людовикомъ XV. Въ комнатѣ находятся портретъ этого короля, присланный имъ же, часы, подарокъ маршала де-Сакса; фарфоровыя украшенія камина, отъ маршала Ришелье. Противъ портрета короля виситъ портретъ моей бабушки въ овальной рамѣ; на немъ она изображена двадцатипятилѣтней женщиной. Портрета князя въ комнатѣ нѣтъ. Мнѣ нравится это нелицемѣрное откровенное забвеніе, которое одной чертой обрисовываетъ ея чудный нравственный обликъ. Разъ, когда бабушка была очень больна, ея духовникъ принялся уговаривать ее позволить князю войти въ ея комнату. "Пусть войдетъ вмѣстѣ съ докторомъ и рецептами", сказала она. Надъ кроватью балдахинъ. Пологъ собирается прекрасными густыми, полными складками; вся мебель сдѣлана изъ золоченаго дерева и покрыта также желтымъ дама съ бѣлыми цвѣтами; на окнахъ такія же драпировки, подбитыя бѣлой матеріей, похожей на муаръ. Надъ дверями картины; кѣмъ онѣ написаны, я не знаю, но онѣ изображаютъ: одна -- восходъ солнца, другая -- лунную ночь. Каминъ замѣчательно отдѣланъ. Ясно видно, что въ прошломъ столѣтіи люди любили сидѣть у огонька. Тамъ происходили всѣ великія событія жизни. Самый очагъ, сдѣланный изъ позолоченной мѣди -- чудо скульптурнаго искусства; каминный приборъ воехитительно законченъ; лопатка и щипцы превосходной работы, мѣхи -- игрушечка. Экранъ -- произведеніе фабрики гобеленовъ; отдѣланъ онъ прелестно; очаровательныя прихотливыя фигурки покрываютъ его рамку, ножки и боковыя вѣтки, все сдѣлано тонко, точно рѣзной вѣеръ. Мнѣ очень хотѣлось бы знать, кто подарилъ ей эту хорошенькую вещь, которую она такъ любила. Сколько разъ видала я, какъ бабушка сиживала передъ каминомъ, опираясь ногой о его рѣшетку и, откинувшись на спинку своей бержерки. Небрежная поза заставляла ея платье слегка приподниматься на колѣняхъ; а она то брала, то оставляла, то снова брала свою табакерку, обыкновенно помѣщавшуюся на маленькомъ столѣ, между коробочкой со сладкими лепешечками и шелковыми митенками. Была ли она кокеткой? До самой смерти бабушка заботилась о своей наружности, точно только наканунѣ съ нея писали ея чудный портретъ, точно она ожидала, что къ ней явится цвѣтъ придворныхъ, толпившихся кругомъ нея.