Суббота, вечеръ
Вотъ, моя бѣдная Рене, послѣднія строки, написанныя молодой дѣвушкой. Послѣ полуночной службы мы уѣдемъ въ имѣніе, которое Фелипъ, изъ нѣжнаго вниманія ко мнѣ, купилъ въ Нивернэ по дорогѣ къ Провансу. Я уже называюсь Луизой де-Макюмеръ, но черезъ нѣсколько часовъ уѣду изъ Парижа Луизой Шолье. Однако, какое бы имя я ни-носила, для тебя останусь всегда только
Луизой.
XXVII.
Луиза де Макюмеръ Рене де-л'Эсторадъ.
Октябрь 1895 г.
Я не писала тебѣ, дорогая, со времени свадьбы въ мэріи, а съ тѣхъ поръ прошло уже почти восемь мѣсяцевъ. Отъ тебя ни слова! Это ужасно, милостивая государыня.
Ну, мы отправились на почтовыхъ въ замокъ Шантеплёръ, т. е. въ то имѣніе, которое Макюмеръ купилъ въ Нивернэ на берегу Луары, въ шестидесяти лье отъ Парижа. Всѣ наши люди (кромѣ моей горничной) переѣхали туда раньше и ожидали насъ. Мы, путешествуя съ поразительной быстротой, пріѣхали въ Шантеплёръ къ слѣдующему вечеру. Я заснула въ Парижѣ и проснулась за Монтаржи. Мой господинъ и повелитель позволилъ себѣ только поддерживать меня за талію и подставлять мнѣ подъ голову плечо; которое онъ покрылъ нѣсколькими платками. Эта почти материнская заботливость, заставлявшая его гнать отъ себя сонъ, глубоко трогала меня. Я заснула подъ огненнымъ взглядомъ его черныхъ глазъ и проснулась опять таки подъ ихъ пламенемъ, та же пылкость, та же любовь; но тысячи мыслей наложили на нихъ свой отпечатокъ. Онъ дважды поцѣловалъ меня въ лобъ.
Мы, не выходя изъ кареты, позавтракали въ Бріарѣ и въ половинѣ восьмого, разговаривая и любуясь Луарой, которой бывало любовались и съ тобой, въѣхали въ прекрасную длинную аллею изъ липъ, акацій, сикоморъ и лиственницъ, ведущую къ замку Шантеплёръ. Въ восемь часовъ мы обѣдали, а въ десять были въ очаровательной готической комнатѣ, украшенной всѣми изобрѣтеніями современной роскоши. Мой Фелипъ, котораго всѣ считаютъ очень некрасивымъ, казался мнѣ прекраснымъ, въ немъ было столько доброты, граціи, нѣжности, деликатности. Я не замѣчала въ немъ ни тѣни страстныхъ желаній. Во время дороги онъ велъ себя точно другъ, котораго я знаю пятнадцать лѣтъ. Онъ мнѣ описывалъ, какъ онъ одинъ умѣетъ описывать (вѣдь онъ все такой же, какимъ былъ въ своемъ первомъ письмѣ) ужасы бурь, которыя, подавленныя его волей, умирали, не доходя до поверхности его лица.-- До сихъ поръ въ бракѣ нѣтъ ничего особенно страшнаго,-- сказала я, подходя къ окну, и, благодаря свѣту луны, видя восхитительный паркъ, изъ котораго неслись ароматы. Фелипъ снова обнялъ меня за талію и сказалъ:
-- Зачѣмъ же бояться? Развѣ я взглядомъ или движеніемъ нарушилъ свои обѣщанія? Неужели я когда-либо откажусь отъ нихъ?-- Никогда, ни въ единомъ человѣческомъ голосѣ, ни въ одномъ взглядѣ не будетъ такого могущества; звукъ его рѣчей заставлялъ трепетать всѣ фибры моего тѣла, пробуждая во мнѣ всѣ оттѣнки чувства; его взглядъ имѣлъ солнечную силу.