-- Да, барышня.
15 іюля.
Съ этого утра я стала выказывать Гастону еще больше любви, чѣмъ прежде. Онъ тоже кажется такимъ влюбленнымъ, какъ никогда. Онъ такъ молодъ! Разъ двадцать, вставая утромъ, я была готова ему сказать: "Значитъ ты меня любишь больше, нежели женщину изъ улицы Виль-Левекъ?" Но я не смѣю объяснить себѣ тайну моего самоотреченія.
-- Ты очень любишь дѣтей?-- спросила я его.
-- О, да, но у насъ будутъ дѣти!
-- Почему ты знаешь?
-- Я видѣлся съ самыми лучшими докторами и всѣ они совѣтуютъ мнѣ уѣхать путешествовать на два мѣсяца.
-- Гастонъ,-- сказала я,-- если бы мнѣ пришлось любить человѣка, разлученнаго со мною, я навсегда ушла бы въ монастырь!
Онъ засмѣялся, а меня, дорогая, убило слово "путешествіе". О, я лучше выброшусь изъ окна, чѣмъ рѣшусь скатиться по лѣстницѣ, падая со ступеньки на ступеньку. Прощай, мой ангелъ, я сдѣлала мою смерть тихой, изящной, но неумолимой. Я вчера написала мое завѣщаніе. Ты можешь теперь пріѣхать повидаться со мною, запрещеніе снято. Пріѣзжай проститься со мною. На моей смерти будетъ лежать такой же отпечатокъ благородства и граціи, какой лежитъ и на всей моей жизни. Я умру, нетронутая временемъ.
Прощай, милый духъ сестры, прощай, Рене! Въ твоей нѣжности не было ни отвращенія, ни повышенія, ни пониженія чувства, она составляла привязанность, которая, подобно ровному свѣту луны, всегда ласкала мое сердце! Ты не знала жгучихъ радостей, но не знала и ядовитой горечи любви. Ты мудро посмотрѣла на жизнь. Прощай!