...Дождь перестал только к вечеру. Было сыро и холодно, по небу ползли грязно-синие, скучные облака. Не оставалось никакой надежды на то, что ночью разведрится.
Поникшие деревья были увешаны тяжелыми стеклянными бусинами. Стоило лишь прикоснуться к одной ветке, как со всего дерева на землю обрушивался град дождинок. По мокрому, тусклому песку прогуливались грачи.
Волга была мрачной, свинцовой. По-прежнему быстрое течение несло лед. Но теперь все реже и реже встречались среди темных, обтаявших льдин большие, внушительного вида глыбы.
Ночью снова полил сильный дождь. Упругими струями, точно кнутами, дождь разъяренно хлестал по шалашу, стараясь пробить непрочную крышу. Вначале сквозь крышу кое-где просачивались редкие крупные капли, потом вдруг, как будто кто-то отвернул вставленные в нее краны, вниз полились ледяные потоки воды.
Продрогшие и мокрые, они сидели на сыром сене, тесно прижавшись друг к другу, а на головы, плечи и согнутые спины падали увесистые капли.
Время тянулось страшно медленно. Иногда казалось, что холод сковывает суставы, подбирается к самому сердцу. Тягостное молчание, монотонный шум дождя и непроглядная темень становились совершенно невыносимыми, хотелось что-то сказать, услышать голос сидевшего рядом товарища.
— Иван Савельевич, как вы думаете, который пошел час? — спрашивал Леня.
— Светать скоро будет. Еще недолго, — отвечал Савушкин. — Часы в кармане, а не посмотришь вот...
— У меня ноги закоченели, ничего не чувствуют, — говорил тракторист.
— А ты пальцами шевели. Все время шевели — нагреются, — советовал Иван Савельевич.