Савушкин присел рядом с трактористом.
— Ожил, Андрей? — спросил он, вытирая о штаны мокрые красные руки.
— Отпустила, проклятая!
— Ну и хорошо. Главное, ты ей не поддавайся. Есть хочешь?
Андрей покачал головой.
— Это ты брось! Пища, скажу тебе, как лекарство... Давайте-ка завтракать. Обязательно колбасы попробуй, сыру. Консервы тоже вкусные — сазан в томате. Икра еще есть. Целый берестяной стакан. Это уж своя. Из щуки.
Леня сидел в углу шалаша, подобрав ноги, и чувствовал себя очень виноватым. Иван Савельевич искоса глянул на хмурого, притихшего мальчугана и потеплевшим голосом проговорил:
— Ну, хватит, не печалься. Дождик-то вон какой хлещет, так и так не спасли бы костер... Вина твоя есть, это верно. Хорошо, что ты ее сердцем чувствуешь. В другой раз, выходит, такого не повторишь.
— Как вы думаете, Иван Савельевич, скоро сев начнется? — спросил Набоков. — Весна, смотрите, какая ранняя.
— Оно верно, весна больно ранняя. В такое время редко когда Волга трогается, — ответил Савушкин. — Да ты не беспокойся, без нас с тобой посевную не начнут. Всему свои сроки.