Савушкин разбудил Леню и шепотом сказал:
— Я часика два вздремну, а ты покарауль Андрея. И за костром последи. Помногу не клади сучков, топлива мало осталось. А если что — буди меня.
...Проснувшись, Иван Савельевич выглянул из шалаша и от удивления чуть не вскрикнул. Вокруг все было бело. Валил густой снег. Сырые хлопья засыпали всю поляну, облепили деревья и всё торопливо падали и падали, точно боялись, как бы не растаять, не долетев до земли... А спиной к шалашу неподвижно, как изваяние, сидел Леня, весь белый от снега. В ногах у него чернела круглая ямка, от которой пахло горьким дымом.
Савушкин на коленях подполз к потухшему костру и озябшими пальцами принялся ворошить сырой, холодный пепел. Он подолгу дул на каждый теплый уголек, но все его старания были напрасны.
— Нет, не разгораются, — вздохнул он и, помолчав, повторил: — Не разгораются.
Мальчик медленно поднял посиневшее лицо, посмотрел по сторонам и, ничего не понимая, стал протирать кулаком глаза. С рукавов куртки и малахая обледеневшими корочками отваливался снег и падал на землю, в рыхлую белую пелену...
Часов в десять утра снег перестал падать, полил дождь. Иван Савельевич, уже третий раз ходивший смотреть, не показался ли на Волге катер, вернулся совершенно мокрый. Его шубняк так размяк под дождем, что, казалось, вот сейчас весь разлезется.
— Не будет сегодня катера, — тяжело сказал он. — Опасно в такой лед. В порошок сотрет.
Набоков приподнял голову и, посмотрев в блестевшее от мелких дождинок лицо Ивана Савельевича, тихо промолвил:
— Полушубок у вас... Меня ругали, — сами тоже не бережетесь.