— Это с буровой нам сигналят! Там папка наверно. Он же знает, что азбукой Морзе я отлично владею... «Ждите завтра катер» — вот что передают с горы!
Глотнув воздух, мальчик закричал еще громче, прыгая и хлопая в ладоши:
— Завтра будем дома! Завтра будем дома!
Точно о чем-то вспомнив, он побежал к костру, выхватил из него длинную палку с огнем на конце. Потом, вернувшись к обрыву, он принялся размахивать палкой, как факелом, отвечая на сигналы с буровой вышки.
...Почти всю ночь Иван Савельевич просидел около Набокова. Андрей стонал и метался в жару, собирался куда-то бежать. Потом затихал, пять — десять минут лежал спокойно и снова начинал бредить. Иногда он жалобно просил:
— Спасите меня — замерзаю... совсем замерзаю... Савушкин укрывал его своим шубняком, сверху наваливал сена, а он все просил:
— Тулупом еще покройте. Руки у меня коченеют! Когда тракторист ненадолго затихал, Иван Савельевич вылезал из шалаша и, положив в костер хворосту, грелся. Костер горел у самого входа, но в шалаше от этого не было теплее.
На рассвете, сбросив к ногам шубняк, Андрей успокоился. Иван Савельевич осторожно поднял откинутую в сторону тяжелую горячую руку тракториста в старых мозолях и ссадинах, подержал ее в своей руке.
«Ну, братец, и перевернуло же тебя! — подумал он, вглядываясь в похудевшее лицо Набокова. — Ну, да это ничего. Молодой, поправишься».
От костра в шалаш падали багровые пятна света, то яркие, то тусклые, и лицо у Андрея становилось то зловеще красным, то пепельно-кирпичным, с большими черными провалами вместо глаз.