Павлу Львовичу представляется, какъ онъ пріѣдетъ домой вступитъ въ темную комнату, зажжетъ лампу, оглянется.. Отъ вспыхнувшаго огня во всѣ стороны разбѣгутся какія-то тѣни, которыя толпились у стола въ таинственной бесѣдѣ... разбѣгутся и будутъ выглядывать изъ темныхъ угловъ...
Тихо, мертвенно тихо. Малѣйшій шорохъ, скрипъ половицы подъ ногой такъ жутко раздается въ насторожившейся тишинѣ... Потомъ потянется длинный-длинный рядъ одинокихъ, томительныхъ часовъ, дней, годовъ... вплоть до конца...
Ему уже кажется, что тамъ, впереди, куда онъ двигается, въ этомъ мракѣ, находится что-то сумрачное, страшное, какъ могильная яма... И оно все подвигается, подвигается... неизбѣжное, неотвратимое,-- готовое навсегда и безслѣдно поглотить и Павла Львовича, и всѣ его думы, чувства, всѣ его дѣла, все то, что онъ пережилъ, и даже самую память о немъ... А житейскій потокъ будетъ по-прежнему катить свои могучія волны; люди по-прежнему будутъ жить, любить, волноваться и исчезать, какъ лопающіеся пузырьки на водѣ...
Павелъ Львовичъ какъ будто только теперь постигъ, какъ безграниченъ этотъ потокъ, какъ ничтожна и кратка жизнь человѣка со всѣми его дѣлами... И этотъ краткій мигъ уже прошелъ, пролетѣлъ,-- непонятый, неосмысленный... И ничего уже нельзя исправить, нельзя воротить... Конецъ его житейской повѣсти, такой блѣдной и безцвѣтной,-- уже близокъ...
-- Боже мой! Пропала... пропала... Жизнь пропала!-- подхватывая его думы и какъ-будто содрогаясь отъ ужаса, шепчутъ огромныя ели.
А угрюмая тьма, казалось ему, все плотнѣе надвигается на него, проникаетъ внутрь его,-- въ его грудь, въ его мозгъ,-- и хочетъ навсегда и безъ слѣда растворить его въ себѣ...
-- Помогите... помогите... началось!..-- отчаянно взываютъ трепещущія ели, какъ будто созерцая что-то такое мрачное, ужасное...
"Русское Богатство", No 6, 1901