-- Ну, полноте же, родные мои, помиритесь -- послушайте старушенку, которая видѣла васъ обоихъ еще цыпленочками. Не гнѣви Господа Бога, Дмитрій Кирилычь, и не тревожь костей нашего отца.-- Тутъ Пантелеевна перекрестилась, примолвя про себя; дай тебѣ, Господи, Царство небесное!-- А слезы, слезы -- лились изъ глазъ доброй старухи такъ, что она не примѣчала ихъ.
Лиловъ, видя непритворную горесть Пантелеевны и самъ чувствуя душевную скорбь, смѣшанную съ обидою, стоялъ облокотясь на окошко, не говоря ни слова.
-- Ну что же, мой милый -- сказалъ молодой Мортиринъ, котораго гнѣвъ также скоро укрощался, какъ и воспламенялся -- послѣдуемъ совѣту этой стародавней дамы Не такъ ли, моя красавица -- прибавилъ онъ подошедъ къ Пантелеевнѣ и поцѣловавъ ее -- лучше смирно жить, чѣмъ другъ другу лбы размозжить!--
"Умно изволите разсуждать!" подхватила Пантелеевна, съ почтеніемъ цѣлуя ручку Ѳединьки: "да вотъ что, мое милое дитя, лучше смирно жить -- это-то я понимаю -- а другъ другу лбы размозжить, хоть зарѣжь, не домекнусь. Другъ и другу!.. за что? Не пойму, мой рѣдкой, я человѣкъ темный, растолкуй?"
-- А за то, моя добрая Пантелеевна -- сказалъ Лиловъ, все еще стоя облокотись на окно и не перемѣняя суроваго лица -- что есть обиды, которыхъ не возможно прощать и другу. И такъ, по нашему, если оскорбленъ человѣкъ, то пуля въ лобъ тому или другому.--
Ахъ вы! безбожники! Размозжишь другъ Другу лбы! легко сказать."
-- Но честь, Пантелеевна!-- сказалъ Лиловъ, начинавшій приходить въ себя отъ гнѣва, слыша ни чѣмъ неопровергаемое доказательство простой неученой женщины -- честь запрещаетъ мнѣ мириться.
"Ну такъ эта честь и заведетъ васъ по смерти во тьму кромѣшную. с
-- Прощай, Лиловъ! мы ужь больше не увидимся; только сдѣлай одолженіе при послѣднемъ свиданіи скинь съ своего лица эту плачевную маску, а то, знаешь... кто и что можетъ подумать. Да вотъ кстатѣ и она.--
Въ эту минуту вошла Кривдина,