- Совершенно верно! - поклонился пожилой господин.
- А иногда, - подхватил полковник, - все явившееся исполнялось, и девушка выходила замуж за суженого.
- Ну, это что-то невероятное, - заметила институтка.
- Да, фантастично, - подтвердил адъютант.
- А я знаю такой факт, случившийся с одним моим приятелем! - сказал полковник.
- Так вот и расскажите! Это будет лучше всяких гаданий. Расскажите, пожалуйста! - попросила хозяйка.
- Позвольте, - согласился полковник и концом кавказского мундштука провел по длинным усам. - Жаль только, что рассказчик-то я плохой, ну да уж как-нибудь... Было это, как вы изволите говорить, в старину, - наклонился он к пожилому господину, - лет сорок пять тому назад. Служил я тогда в гусарах и на Рождество уехал к себе в имение, в Н-скую губернию, предварительно взявши слово с закадычного приятеля Сергея Николаевича Донцова, что он приедет ко мне в гости на второй день праздника, утром. Выслал за ним лошадей, жду. По моему расчету, он должен приехать к одиннадцати утра, к завтраку. Однако вот уже двенадцать, час и два, а его нет. Экая досада! Позавтракал, пообедал один и лег отдохнуть. Проснулся - уже вечер! Спрашиваю лакея: "Приехал?" - "Нет"! - "А кучер?" - "Кучер только что вернулся". Ну, думаю, надул Сережка! Вероятно, запутался в Петербурге с визитами - завтра приедет. Приказал, чтобы Назар утром опять ехал на станцию и ждал барина целый день, а сам походил, походил, посмотрел из окна кабинета в поле - скучно, серо, снег идет, кругом пустыня - да от скуки, напившись чаю, лег спать чуть ли не в десять часов. Только ночью просыпаюсь от шума на дворе. Собаки лают, чьи-то голоса... Лошади фыркают. Зажег спичку, посмотрел на часы - два часа! Что же это, думаю: приехал, что ли, кто? Да кому же быть! А вьюга так и ломится в окна, даже стекла трещат. Вдруг входит мой Порфирий и докладывает: "Сергей Николаевич приехали". Как так? Накинул халат, выхожу в залу - вижу, сидит Донцов. Ну, конечно, первым долгом облобызались, потом пошли расспросы: отчего так поздно, как да что. Оказалось, что приехал он на вечернем поезде, когда Назара не было, взял какого-то ямщика, который хорошенько дороги не знал, а тут еще метель поднялась, ну и пропутались до ночи!
Рассказывает мне все то Донцов, а у самого вид какой-то странный - не то смущенный, не то сконфуженный. Подали нам чаю с ромом, конечно...
- А вы любите с ромом? - перебила хозяйка рассказчика.
- Любил! - многозначительно подчеркнул полковник, - и не чай с ромом, а ром с чаем! Так вот, пьем чай, разговариваем. Я-то уж выспался - могу хоть до утра, да и Донцов мой согрелся, оживился немного, а тень все-таки с лица у него не сходит. Что за притча, думаю, что-нибудь с ним да случилось! И начинаю его этак немного выводить: где они с ямщиком плутали, не заезжали ли куда? "Нет, - отвечает, - никуда; на постоялом, впрочем, каком-то были - водки выпили". Да вдруг и вспомнил: "Не знаю, - говорит, - где я саблю потерял!" - "Как потерял?" - спрашиваю. "Да так, - говорит, - в дороге где-то потерял: отстегнул, должно быть, да из саней выпала!" Ну, думаю, тут что-нибудь не то! Тут что-нибудь этакое... Подлил ему ромцу порядочную дозу, да еще, да еще; вижу, мой Донцов совсем отошел, хоть смеяться впору, я и давай его пытать, давай выспрашивать. "Ну, - говорит, - коли хочешь знать правду, так со мною случился пренеприятнейший анекдот! Приехал, - говорит, - я вечером, нанял какого-то ямщика, он меня и повез. Поднялась метель. Я откинулся в кибитку, воротник шинели поднял до бровей и, должно быть, задремал, потому что долго ли ямщик меня возил и где именно, решительно не помню и не знаю; только вижу, остановился он у крыльца какого-то помещичьего дома. Весь дом освещен, в окнах силуэты людей - много людей, - и слышны звуки музыки. Ясное дело - заплутались и попали не туда! Я к ямщику. "Ошибся, - говорит, - ваше благородие!" Что делать? Велел ямщику отъехать к сторонке и ждать, а сам, думаю, зайду, извинюсь за вторжение и попрошу дать кого-нибудь из слуг; отворяю дверь - никого, поднимаюсь по лестнице - тоже никого, - заняты все, что ли, или глазеют на танцы. Ну, думаю, в залу мне идти не следует, неловко при гостях объясняться, а я пойду по коридорчику и в какой-нибудь там комнате найду кого-либо из домашних. Иду и нарочно стараюсь, чтобы шпоры не привлекали чьего-нибудь внимания. Открыл дверь в одну комнату - пусто, в другую - тоже нет никого. Наконец вижу в конце еще дверь, открыл и, представь, - говорит, - у стола, спиною ко мне, сидит перед зеркалом девушка. Я, - говорит, - не успел и разглядеть хорошенько - причесывалась ли она или гадала, только девушка как увидела меня в зеркале, вскрикнула и без чувств на пол. Я бросился к ней - сабля меня по ногам, стал поднимать девушку - сабля эфесом ее по руке, отстегнул я саблю, чтобы не мешала, бросил на постель, а сам не знаю, что делать. Ищу воды - нигде не могу найти, кричать о помощи нельзя - такое мое положение! Схватил я ее обе руки, начал тормошить, хлопать по ладоням да как взглянул ей в лицо - так и обмер. Покойница, совсем покойница! Зубы крепко стиснуты, по лицу синева, не дышит, и пульса не слышно! Умерла! Разрыв сердца - так и стукнуло мне в голову. Тут уж на меня какой-то панический ужас напал. Не помню, - говорит, - как я очнулся в коридоре, на лестнице, в кибитке, помню только, что дорогою все спрашивал ямщика, не говорил ли с кем, и, оказывается, что никто его там не видел и ни с кем он не говорил".