I.
-- О чем ты грустишь, моя любимая? Я вижу следы слез на твоих прекрасных голубых глазах! Почему ты не расчесываешь передо мною свои золотистые, как солнце, и мягкие, как волна, волосы? Почему ты не поешь тихих и нежных песен своей родины? Отвечай, моя любимая!
-- "Любимая?" Ты говоришь, что я твоя любимая? Не лжешь ли ты перед своей совестью. Посмотри мне прямо в глаза! Она заглянула в темно-бронзовое, под широким, пунцовым тюрбаном, лицо халифа, но халиф отвел свои черные, с желтоватыми белками, лукавые глаза и, затянувшись из кальяна, окутал лицо густым дымом благовонного курева. Потом, оправившись, заговорил:
-- Ты такая же любимая, как и те... другие! Почему же я должен любить тебя больше? Если бы еще ты была также покорна, как те...
-- Как, разве я не покорна? Разве я не почитаю тебя как владыку?
Снова выпустил халиф изо рта густой клуб дыма и задумался.
-- Да, ты уважаешь меня и покорна, давно покорна, но... не так, как те, другие! Ты единственная из всех моих одалисок не можешь забыть, совсем забыть родину... Ты одна возбуждаешь во мне непонятную, смутную тревогу... О, если бы я мог раскрыть у тебя, живой, твою прекрасную, белую грудь, увидеть твое сердце! Если бы я мог читать в твоих мыслях! Однако, твои поступки открывают понемногу истину.
-- Мои поступки? О каких поступках говоришь ты, повелитель?
Халиф взглянул на нее в упор своими темными глазами.
-- Почему ты всегда грустна, задумчива, часто плачешь? Или ты не знаешь, что когда женщина задумывается, у ней уже почти готово преступление?