Не справлялся с мнениями, чувствами, вкусами и наклонностями окружавших, думая, что все должны смотреть его глазами, и что личные мнения и чувства -- излишняя для всех роскошь; он эгоистически требовал служения и поклонения только себе.
С теми же, кто думал иначе, -- а еще хуже сопротивлялся, -- расчеты были коротки: их преследовали, гнали, с варварской утонченностью делали невозможным их существование, наконец просто стирали с лица земли.
Все вокруг халифа должны были превращаться в рабов; все зорко следили один за другим и доносили друг на друга.
Лично халиф, быть может, в этом и не был виноват, но такова была атмосфера, созданная вокруг него, другой жизни не было и быть не могло...
И жить во дворце халифа было тяжело, душно и страшно...
III.
И, трепеща перед деспотом, не доверяя никому, боясь самих стен, женщина отвечала:
-- Ничего! Со мною ничего, повелитель!
Улыбка чуть-чуть осветила мрачное, бронзовое лицо халифа, в лукавых глазах с желтыми белками сверкнул веселый огонек. Халиф сделал жест, чтобы женщина приблизилась, и когда она подошла, положил руку на ее плечо...
-- Ночью я видел странный, тяжелый сон, моя любимая! Я думаю, он из тех, которые считаются вещими, потому что я отчетливо запомнил его... Как будто это было наяву! Я видел маленькую, серенькую мышку.