-- Отпусти меня, дай мне свободу!
Вырваться из неволи, бежать отсюда, из этого гарема, как можно дальше, бежать от самого халифа, дикого, необузданного, от его ласк, никогда, никогда не видеть больше его бронзового, пылающего вожделением лица, его темных пронизывающих глаз, -- такова была ее постоянная мечта.
Халиф был прав. С минуты, когда она сделалась одалиской в его гареме, она никогда не была весела. И ей казалось, что никого из подруг не тяготил так позорный плен, как ее.
Быть может, потому, что она не знала рабства.
И еще потому, что никто так не любил своей родины, как она, своей угрюмой, холодной, бедной...
Там все было так созвучно, стройно, так одухотворено и освящено трудом.
И с таким гордым сознаньем своего достоинства высоко носил там голову человек.
В угрюмой неприветливости бедного, холодного края люди жили так дружно, так сплоченно шли к одной и той же высокой цели -- просвещению, что, казалось, как будто всем и тепло и богато.
Какой восторг, какое счастье жить мыслью, одним священным желанием общего блага, всем, как один человек, стремиться к достижению совершенства! И какими низменными, пошлыми и ничтожными казались ей интересы тех, которые томили ее в тяжелом плену!
Изнеженный и с виду мягкий халиф был прежде всего деспотом.