Он распечатал письмо и углубился в него.
Евгения Павловна смотрела на мужа, находя в нем какие-то новые, за все пятнадцать лет их совместной жизни раньше не обозначавшиеся, неведомые ей черты. Странно, что она до сего времени считала его сухим, не отзывчивым на жизнь, ушедшим в себя человеком! Странно, почему этот 45-летний мужчина всегда казался ей значительно старше своих лет! Неужели его положение крупного чиновника, вечно углублённого в свои бумаги, старило его? Вот она смотрит на его лицо, такое серьезное, строгое, и оно не кажется ей старым. Даже борода, которую он перестал подстригать со дня переезда в деревню, не старит его. Исчезла прежняя черта суровой непреклонности, которая раньше лежала у него в складках лба, у переносья, и в лице и фигуре осталось только то мужское, что раньше так привлекало ее к нему. Это что- то смелое, гордое, уверенное в себе, в своих словах, поступках, во всем. Таким он был всегда, таким он был и тогда, когда пятнадцать лет тому назад спокойно, рассудительно, не волнуясь, сделал ей предложение, и maman, узнав, воскликнула:
-- Вот человек, на которого можно положиться более, нежели на самого себя!..
Да, это человек, на которого можно положиться. "Человек труда и чести" -- как назвало его одно высокопоставленное лицо. Таким должен быть его сын!
Вспомнив о сыне, Евгения Павловна крикнула в сад:
-- Лида, Сережа, где вы?
-- Мы здесь, мама! -- послышался с конца аллеи голос дочери.
-- Идите сюда!
Девочка прибежала первая. В руке у ней была большая, красная, в темных полосах, мертвая бабочка.
-- Вот он ее убил! -- пожаловалась девочка, мотнув головой по направлению приближавшегося Сережи.