- Я ѣздить не умѣю! - воскликнулъ кучеръ и весь побагровѣлъ, даже уши сдѣлались красными, - ну, ужъ это вы... грѣхъ вамь такъ говорить, Петръ Селиверстовичъ.
- Конечно, не умѣешь! - кричалъ Глоткинъ, - какъ ты ѣздишь! Вожжи затягиваешь, локтями дергаешь! Затянулъ лошадь, вотъ она съ того и захромала! Ужъ ты не оправдывайся, не разѣвай рта! Я тебя и слушать не хочу, а сгоню, вотъ, со двора и больше ничего!
- Воля ваша! - отвѣчалъ кучеръ и руками развелъ.
- Ахъ, это ты, Иванъ! - воскликнулъ Петръ Селиверстовичъ, примѣтя слѣзавшаго съ телѣги Ивана, - иди въ домъ, я сейчасъ приду.
- Ничего, Петръ Селиверстовичъ, и тутъ постою! - отвѣчалъ Иванъ.
- Ну, пойдемъ вмѣстѣ!
Они вошли въ тотъ самый кабинетъ, гдѣ Иванъ былъ уже весною.
- Садись! - сказалъ Петръ Селиверстовичъ, указывая на стулъ.
Иванъ сѣлъ, вынулъ изъ кармана пиджака платокъ, вытеръ имъ лицо, а платокъ положилъ обратно.
- Что скажешь? - началъ Глоткинъ, закуривая сигару и придвигая Ивану ящикъ съ цѣлой пачкой большихъ, толстыхъ сигаръ, - впрочемъ, ты, кажется, не балуешься?