- Неправда! - воскликнул Наташин, - не может этого быть!
- Что не может быть?
- Что Вы... Любоч... Любовь Александровна... могли согласиться... могли дойти до этого! Я не могу представить! Это что-то дикое, безумное! Зачем... зачем! Что могло вас побудить? Вас, эту чистую, строгую девушку... девушку, которую я так искренне, так беззаветно любил и не смел признаться... не смел оскорбить своим признанием, потому что я пошляк... ничтожество... буржуа!
Он закрыл лицо обеими руками и на секунду остался в таком положении, потом схватил бутылку и плеснул вина в стакан. Две крупные слезинки катились по его искривлённому гримасой лицу.
- Полно, успокойтесь.
- Ах, Боже мой, вы говорите это таким холодным тоном! Конечно, вам всё равно! Конечно, я не смею говорить с вами о своей любви, ведь вы любите Волнова, любите, ну, да, конечно, любите?
Она молчала и смотрела в пространство. И что-то тяжелое, холодное, грустное было в её остановившемся взгляде.
- Но если бы я только мог надеяться... может быть время изгладит из памяти вашей... конечно вы туда не поедете... это далеко... нужны деньги... это невозможно... и может быть со временем прошлое забудется и я... отчего вы так смотрите на меня? Вы думаете: вот проснулся в нём эгоист, буржуа, пшют [Пошляк, хлыщ (устар.).], прожигатель жизни и вот он пользуется случаем и хочет надеяться, что он займёт в вашем сердце место другого. Ну, да, ну, пусть, думайте, что хотите... Думай обо мне, что хочешь... мне все равно, я знаю себе цену, но я люблю тебя, слышишь, Любочка, я люблю тебя до сумасшествия... до того, что готов умереть сейчас тут у твоих ног... не отталкивай меня... улыбнись хоть нарочно... насильно улыбнись... скажи хоть фальшивое ласковое слово... я всему поверю, как правде... я выдумаю... я сочиню эту правду, затем, чтобы ты была моею... да моею, чёрт возьми... ты должна быть моею... не маленькая, знала, что делала, когда приехала сюда... ты моя, моя вся - Любочка моя!
Он бросился к ней красный с округлившимися горящими глазами, схватил её за плечи, прижал к себе и, несмотря на волновавшую его дикую страсть, вдруг почувствовал в своих руках что-то покорное, жалкое.
И тихий голос покорившейся девушки прошептал ему в уши: